— Никакого ребенка нет, — спокойно возразила Ольга Петровна. — Есть прикрепившийся эмбрион. Всего лишь. Ты же медик, ты должна понимать.
Ирина не понимала. Как можно говорить о ребенке, что его нет. Будь ты хоть медик, хоть кто. Не понимала, почему ее муж большей частью отмачивается, а если и говорит — то о том, что мама в принципе права, и сейчас не время, они же не планировали.
Сначала Ира была уверена, что это пройдет. Что они одумаются оба — и Ольга Петровна, и Михаил. Но этого не произошло.
— Ира, ты чего ждешь? — голос Ольги Петровны звучит резко. — Сроки все выходят.
— Какие сроки? — Ира непонимающе уставилась на свекровь.
— Для аборта.
Ольга Петровна шутит? Ирина поймала взгляд свекрови. Нет. Не шутит.
И тут Иру прорвало. И она разрыдалась. Ирина не была плаксой, плакала редко и неумело. Но сейчас рвалось из груди, в горле булькало, не давало дышать.
— Как вы можете… это же ваш внук… нельзя же так…
Ольга Петровна присела рядом, Ирина почувствовала на своей спине ее руку — и это руку хотелось скинуть.
— Ира, ну прекрати, что ты как маленькая. Нет никакого ребенка, это всего лишь эмбрион, — повторяла Ольга Петровна когда-то сказанные уже слова. — Маленький. Пока маленький. Если ты не будешь с этим затягивать.
— Я не… не… не хочу делать аборт! — захлебывалась слезами Ира.
— Ну чего ты боишься, дурочка? — Ольга Петровна говорила спокойно, уверенно. — Я все сделаю сама, ты ничего не почувствуешь. Все будет нормально.
Нормально? Как это может быть нормально?!
— А как же… я… а если… — слова выходили бессвязными. Да и мысли были такими же. Иру переполнял ужас от того, что ей предлагали сделать.
— Ты молодая, родишь еще, — голос Ольги Петровны стал строже. — На, выпей водички.
Да какая ту водичка….
Окончательно подкосило Ирину то, что Миша целиком и полностью встал на сторону матери. И аргументы были те же, что у нее. Только Миша напирал сильнее на то, что любит ее и не хочет, чтобы Ира в самом начале портила себе карьеру. Что надо начать работать, получить категорию, встать на ноги в плане профессии, а уж потом — потом и ребенка заводить.
— Помнишь? — тихо он говорил ей, гладя по голове. — Мы же именно так и планировали, Ириш, помнишь? Ну, зачем что-то менять?
У нее уже не было слез. И сил не было. Только огромное безграничное отчаяние.
Ира не помнила, как прошел тот день. Впрочем, их преподаватель по психиатрии утверждал, что человек помнит все. Но далеко не ко всем ячейкам памяти у него есть доступ. К ячейке памяти, где хранился тот страшный день, у Иры доступа не было. Она помнила только, как с утра пила седативное. А потом — провал.
Ольга Петровна купила им путевку в Турцию. И они поехали — как раз за две недели до того, как Ирине надо было выходить на работу. В частную клинику, куда ее устроила работать Ольга Петровна.
Контраст внутреннего и внешнего был чудовищной. Вокруг была шумная курортная Турция. Яркое голубое небо, прозрачная вода бассейнов, вкусная еда, СПА и музыка вечерами. И черная пустота внутри. Которая ширилась с каждым днем. Михаил первое дни пытался Иру как-то расшевелить, а потом махнул рукой. И отдых у них вышел раздельный. Миша гулял, ездил на экскурсии, купался, загорал, дегустировал «все включено», вечерами зависал в барах. А Ира из номера выходила только в СПА. Она приходила в хамам, устраивалась на лежаке и дышала. В хамаме дышалось почему-то легче. И даже казалось, что чернота внутри становится на время меньше. А потом возвращалась в номер, включала телевизор и смотрела. Все подряд, время от времени щелкая каналами. Есть она практически не могла.
За десять дней в Турции Михаил набрал пять килограмм веса. Ира столько же потеряла.
Она вышла на работу. И даже работала. И даже ею были довольны. И дома готовила еду и убиралась. Только вот близость из их с Мишей совместной жизни исчезла. Совсем исчезла.
— Ира, ты творишь глупость! — как-то резко сказал он ей. — Что сделано — то сделано. Нельзя жить прошлым.
Она кивала. Не спорила. На споры просто не было сил.
Ирина не могла видеть детей. Грудничков, малышей, школьников и подростков — никаких. А ведь ее работа — это дети. А она — не могла. Временами ей казалось, что она ненавидит их всех — и детей, и их беспокойных мамаш. И вежливо улыбаясь и отвечая на вопросы, она думала о том, каким бы был ее ребенок сейчас. Он бы уже родился. Ему бы было уже два месяца. Или три.
Из всего коллектива Ира общалась только с акушером-гинекологом Верой. Может быть потому, что она тоже была молодой и напоминала Ире ее студенческую подружку Лизу. Именно к Вере Ира и пришла со своей бедой.
— Вер, посмотри, какие-то выделения подозрительные, совсем замучили.
— Прошу, — широким жестом махнула в сторону кресла Вера. — Позолоти ручку — всю правду расскажу, ничего не утаю!
Ира тогда даже усмехнулась. Наверное, это было последнее подобие смеха на ее лице на долгие месяцы.
— Эндометриоз у тебя, мать, — Вера снимает с датчика презерватив, выбрасывает его в ведро. — И такой прямо…
