Все эти дни Нина находилась рядом с Йеном. Никки всеми силами пыталась препятствовать их встречам, периодически жалуясь врачам, что палата Сомерхолдера «превращается в проходной двор» (хотя друзья и родные Йена, зная строгие порядки посещения палат интенсивной терапии, не предусматривавшие нахождение там более чем двух посетителей один час в день, составили для себя что-то наподобие большого расписания, которое позволяло им навещать друга в установленные часы, не создавать в палате толпу и не утомлять его) и убеждая Йена в том, что сейчас ему, как никогда, нужен покой, но он настоял на своём и сказал медсестре, что Нину в палату можно впускать в любое разрешённое врачами время, чем поверг свою невесту в полнейший шок. Впрочем, изменить она уже ничего не могла.
В день, когда Йену должны были сделать операцию, Нина приехала в больницу чуть раньше обычного, поэтому Сомерхолдер ещё спал. Приехала болгарка не ради того, чтобы поговорить с ним, тем более что врачи попросили не волновать его перед операцией — ей просто необходимо было увидеть, что с ним всё хорошо. Удивительно, но в этот день она впервые за последнее время почувствовала спокойствие, будто бы кто-то другой внушал ей веру в лучшее. Бесшумно зайдя в палату, Нина увидела в руке Йена тот самый крестик, который она подарила ему несколько дней назад, и улыбнулась. Теперь с этим крестиком Йен засыпал достаточно часто.
— Всё будет хорошо, — прошептала она в тишину, легонько дотронувшись до руки Йена. — Мир нуждается в таких людях, как ты. Тебе ещё многое предстоит, — сказала она и улыбнулась. — Ты хотел заняться благотворительностью в странах Третьего Мира, закончить съёмки в «Дневниках», построить собственный дом в Ковингтоне… В конце концов, жениться. И узнать, каково это — быть отцом маленькой дочки. Я всё помню, — прошептала Нина. — И всё это обязательно сбудется.
Болгарка несколько секунд всматривалась в такие знакомые черты лица.
— Я люблю тебя, Йен Джозеф Сомерхолдер, — еле слышно произнесла Николина.
Зачем она это сказала, Нина не знала и сама: Йен её слышать не мог, а даже если бы и слышал, то она бы ни за что в жизни не решилась нарушить его устоявшийся порядок жизни и отношения с Никки, какими бы они не были. Просто Нине нужно было наконец выплеснуть то, что она держала в себе на протяжении долгого времени, пусть в пустоту, но всё же произнести эти заветные три слова, смысл которых для неё не смогли изменить ни разлука, ни ссоры, ни даже новые отношения.
У Йена Нина пробыла недолго. Уже вскоре она вышла из палаты, но осталась в больнице, из которой в ближайшее время уезжать не собиралась, ведь теперь жизнь её любимого человека находилась только в руках врачей, которые и сами не были уверены в том, что поступают правильно, затевая эту опасную игру с судьбой.
— Я отвёз родителей Йена домой, — сказал Пол, вернувшись в больницу. — Еле уговорил их не проводить всю ночь здесь и немного отдохнуть.
— Спасибо, — даже не повернувшись к нему, пробормотала Никки. Пол ответил ей такой же «любезностью», пройдя мимо неё, даже не взглянув на неё и ни о чём не спросив, дав понять, что его слова были обращены скорее не к ней, а к Нине и Кэндис, которые в эту ночь были в госпитале.
— Пол, спасибо тебе огромное, — сказала Нина, крепко обняв своего друга. — Ты очень многое делаешь для Йена. Это неоценимо.
— Ни к чему об этом говорить, — ответил Уэсли. — Он мне как брат, и ради него я сделаю всё.
Пол взглянул на Нину и Кэндис: было видно, что в последнее время они плохо спали и были совершенно измотаны.
— Вам бы тоже не мешало отдохнуть, особенно тебе, Кэндис, — произнёс Василевски. — Всё-таки уже двенадцать, врач говорил, что операция будет идти не меньше трёх часов.
— Уэсли, я беременная, а не больная, — отозвалась блондинка. — Поверь, я буду чувствовать себя гораздо хуже, если останусь дома.
— Аналогично могу сказать о себе, — сказала Нина. — Отосплюсь, когда всё закончится.
— С такой группой поддержки Йену ничего не страшно, — Пол улыбнулся.
