А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Поколению 80-х годов была завещана мечтательная, но ве­ликолепная идея «облагодетельствовать народ» и устроить об­щее благополучие. Такая задача была неизмеримо трудной: пришлось отказаться от нее или, по крайней мере, сузить и ограничить ее до неузнаваемости, свести к работам самосовер­шенствования и удаления от соблазнов жизни или к собира­нию окурков в пользу страждущих и угнетенных. Не все при­мирились с таким исходом, а у тех, чьи замыслы были шире, чьи чувства восторженнее, чья впечатлительность больше, — разочарование навсегда осталось в душе. Эта вынужденная об­стоятельствами измена грезам юности и послужила исходным пунктом все разраставшегося мрачного и неудовлетворенного настроения. Если, — рассуждали, — я ничего не могу сделать для народа, кроме как дать ему свою ненужную жалость, то что могу я сделать вообще? Что я могу знать? Что я могу лю­бить, во что я могу верить? Основные вопросы бытия выступали на сцену, но разум отвечал на них полным молчанием. Он не сказал, да и не мог сказать ни слова о загадке жизни и смерти, о таинственном прошлом и таинственном будущем нашего созна­ния. Чувство бессилия от постоянной встречи все с новыми не­разрешимыми метафизическими и нравственными задачами увеличивалось и удесятерялось. Было ясно одно, что старые на­роднические формулы обветшали и больше не годились, что да­вавшее им плоть, кровь и силу настроение исчезло, что веры в мужика нет. Куда же было приткнуться? Как бы нарочно на эту тему г-н Минский и написал недурное стихотворение, доволь­но ярко передающее настроение растерянности:

.Впереди

С тайной надписью камень стоял одинокий. И прочел я на нем приговор свой жестокий. Я прочел: «Здесь лежат пред тобой три пути, Здесь раскрыты три к жизни ведущие двери, Выбирай, что твоим отвечает мечтам: Пойдешь вправо — жди совести тяжкой потери, Пойдешь прямо — съедят тебя лютые звери, A налево пойдешь — станешь зверем ты сам». — И заснуть, о друзья, предпочел я в преддверьи.⁴

Г-н Минский — человек умный и талантливый и прекрасно понимает, что такое с ним случилось и какая струна оборва­лась в его поэтической «лире». Прежде муза звала его «туда, на тесный путь лишений и борьбы, где счастье — редкий гость, где горе— гость привычный»⁵ и внушала ему такие прекрасные филантропические мысли, как: «Ступай перед толпой со словом окрыленным; с ней вместе и живи, и вместе умирай»⁶, — теперь, подчиняясь общему духовному маразму, общей растерянности, он понял, что все это не для него, для него что-нибудь другое.

Сказал «прости» он людям бессердечным И в глушь пустынь бежал от них, как зверь. ⁷

и стал писать невозможные стихи вроде гимна волне, невоз­можные литературные фельетоны и радостно ухватился за но­вую струю, все же бившую энергичнее других в это сумбурное время. Это струя отчасти философского недомыслия, отчасти философского анархизма. Свергнуть с себя всякую нравствен­ную историческую ответственность, отрешиться от всяких обя­зательств перед народом и начать болтать в воздухе руками — не в этом ли идеал? По-видимому, да. Во всяком случае, преж­де всего надо разделаться со всем старым; г-н Минский устраива­ет поэтому карамболяж со своими прежними произведениями, выбрасывает из них все, внушенное когда-то жалостью к «пре­зренному народу», мыслью о вековечном долге перед ним со сто­роны интеллигенции, и решительно говорит:

Я цепи старые свергаю,

Молитвы новые пою. ⁸

Правда, вместо молитв мы увидели ряд тусклых и серень­ких фельетонцев, — гора родила мышь «видом малую и не бессмертную», но рядом с этим какие характерные потуги ска­зать свое новое слово, какие удивительные формулы вроде «сущность существующего есть несуществующее» ⁹ и желание освободиться от земного тяготения!