Однажды Джозеф уже пытался вернуть возлюбленную, когда она от него ушла. Однажды он уже совершил ошибку и не хотел её повторять. Но отчаяние просило его дать себе ещё один шанс и двинуться дальше. И отчаяние снова добилось своего.
– Разве ты позволишь это сделать? – подавленно проронил Джозеф, уронив голову в ладони.
Но Адлер не собирался отказываться от своего нового дьявольского плана.
– Нам нужно к Элрою.
XXVII: А с огнём играет дьявол
Голова загружена таким большим количеством мыслей, но ни одну из них Джозеф никак не мог изложить на бумаге. Он сел за руль, взял ветхий дневник, обклеенный старыми наклейками, и чёрную ручку, попытался сконцентрироваться на желтоватой странице… но мысль не хотела вылезать из больной черепной коробки – оставалось только плакать. И вот, сидя за рулём в большой машине и глядя на бескрайний холодный залив Аляски, он утирал слёзы, которые начинали медленно скатываться по горячей небритой щеке. А в чём причина этих слёз? Сколько можно было плакать? Как долго осталось ещё горевать?
Глубокое отчаяние и саморазрушение – это стало для Джозефа неистовой нормой. Раньше было тяжело вытянуть слезу, а сейчас они сами по себе лились нескончаемым ручьём. Он помнил, как его спрашивали, как его дела, а он отвечал с самым спокойным лицом, что всё в порядке.
Но ничего не в порядке.
Уже которую неделю или даже несколько месяцев Джозеф жил с навязчивыми тревогами, с кошмарами по ночам и мнимой надеждой. Почему мнимой? Потому что эта надежда не представляла собой ничего реального – лишь крик в пустоту, улыбка самой смерти или гогот собственной тьмы. И зачем же тогда жить дальше? В чём смысл жизни? Глупый вопрос, задаваемый людьми веками, и главный вопрос в эссентизме. Но почему-то именно в подростковом возрасте часто обострялся этот кризис. Может, это потому, что от таких ещё молодых людей требовали ответы на вопросы, которые они даже вообразить себе не имели возможности? А может, это потому, что человек обретал смысл жизни только с возрастом? А может, он вовсе его никогда и не узнавал? А может, всё дело в безделье, в котором так любили найти выход родители, когда их дети начинали рассказывать о своих проблемах и просить о помощи? Смешно полагать, что именно безделье порождало ночные кошмары, что именно оно повинно в том, что Джозеф просыпался с дрожащими руками и начинал рыдать.
Смешно, но именно так и считала его мама.
Ведь самая большая глупость – обесценивание чужих проблем. Но ещё большая глупость – думать, что они когда-нибудь разрешаться, если уже несколько месяцев этого не происходило, а именно так и думал Джозеф и ничего не мог с собой поделать. А ведь всё становилось только хуже, из-за чего появлялось неимоверное желание свести счёт в проигрыш в этой бесконечной гонке.
И наконец-то умереть.
– Если выпить два литра вина, то можно напиться на всю жизнь.
Тот же самый смех, что и в прошлый раз, заставил насторожиться Джозефа, который и без того был в изнуряющем беспричинном беспокойном состоянии. Он ненавидел это состояние, но не мог с собой ничего поделать: тяжесть прожитых происшествий давила на плечи, точно кто-то повесил рюкзак из гигантской бомбы, готовой вот-вот взорваться и разнести парня на куски.
– Так хочешь моей смерти?
Джозефу до сих было странно разговаривать с Адлером, но при этом видеть лицо Делоры: такое худое, бледное, с большими впадинами под зелёными глазами, с выпирающими костями и ужасно тонкими кривоватыми пальцами. Он понимал, что не только он во всём этом виноват, но и многое другое, однако вина всё глубже и глубже выжигала в груди печать ненависти к себе, несмотря на оправдания. Ему было больно, невероятно больно смотреть в лицо любимой и видеть, что он с ней сделал: этот шрам, горбинка на носу, искалеченное от пуль тело и анорексия. Всё это – его окровавленных рук дело. Его и никого больше.
– Я не умею водить машину, так что поживи ради меня ещё немного, – самовлюблённо заметил Адлер, усаживаясь рядом с Джозефом и делая глоток вина.
Тот лишь нервно прикусил губу и, нажав на газ, сосредоточился на дороге, ведь на пассажирском сиденье лежал гроб Хэмфри. Порой ему казалось, что кто-то смотрел ему в спину взглядом, больше полным ужаса, чем непонимания или укора: так смотрел Хэмфри на брата, который впервые вместо заботы проявил равнодушие, а вместо любви – бесчеловечность. Руки до сих пор дрожали, как бы Джозеф ни сжимал руль, а сердце учащённо билось, ведь в голове постоянно крутились воспоминания о том, как он убил своего маленького брата. А до этого – трёх людей, чтобы спасти Делору. А далеко в прошлом – ещё одного человека, чтобы сохранить собственную жизнь.
