Но мне не удалось об этом спросить. Я перестал ощущать присутствие Мойры. А потом понял, что лежу в коридоре своего веронского дома, и меня прижимает к полу многофунтовая золотая статуя. Наш беззвучный разговор длился всего несколько мгновений.
Золотая старуха замерла в нелепой позе – одна рука уперта в пол, другая подвернута. Коекак я вылез из-под неё и поднялся на ноги.
Мойра… На моих глазах выступили слезы – я понял, как мне будет её не хватать.
За время, проведенное в веронском доме Лоренцо, я успел сродниться со старой служанкой. У меня, по сути, не было никого ближе, а теперь судьба отобрала и её. Увы.
Главные женщины в нашей жизни – вовсе не молоденькие сучки, жеманно сдающие нам за золото свою клоаку, а эти вот тихие незаметные старухи, чистящие наше жилище, приводящие в порядок одежду и ухаживающие за нами как когда-то родители… Они куда больше достойны любви и заботы, но мы слишком глупы, чтобы понимать это, пока они живы.
Я вспомнил, как приносил Мойре свежеотчеканенные дукаты – всегда больше, чем требовалось для хозяйства, чтобы старушка могла отложить на черный день. Она так трогательно благодарила, а теперь черный день действительно пришел – но все золото мира бесполезно. Точнее…
Бедняжка стала золотом сама – словно отдавая долг.
Я понимал, что все ещё думаю о Мойре как о служанке – отсюда и слезливое умиление. Истина, познанная умом, всегда доходила до моего сердца медленно (возможно, именно поэтому я и мог до сих пор жить на белом свете).
Но случайные улыбки судьбы меня не радовали. Вот на полу ещё сто двадцать фунтов свободы, и что? Даже пилить не стану.
Все-таки не зря я иду духовным путем, подумал я – мирское меня уже не тешит. Достижения на тайном пути, однако, тоже не вдохновляли – а они были, и ещё какие… Мойра дала мне последний великий урок, и я его усвоил.
Теперь я мог превращать в золото кого угодно без возни с пробирками и ретортами.
Проще всего, конечно, трансмутировать продажных девок, тем более, что они обычно жирные. Только лучше не сажать сверху. Трудно вылезти и можно повредить уд… А в какой момент превращаться в пергамент? Надо обдумать схему. Венецианцам об этом незачем говорить. Пусть для них все остается по-прежнему.
Мой ум уже строил понемногу житейские планы. Конечно, впереди открывалась уйма возможностей, и прежде они свели бы меня с ума – но сейчас сердце моё оставалось холодным.
Следовало первым делом забрать гримуар.
Я вернулся в лабораторию. Книга, столькому научившая меня, исчезла. Наваждение, созданное Мойрой, бесследно развеялось после её смерти.
«Найдешь без труда», – сказала она. Что имелось в виду?
Я вошел в её комнату, увидел висящую на спинке стула шаль, в которую она куталась в промозглые зимние дни, и сердце моё пронзила боль. К счастью, рыться в вещах не пришлось.
Я услышал тихий скрежет и стук.
В зеркальном столике для туалета (такой ведь надобен и старушке-служанке – женщина скорее умрет, чем признается себе, что стала старой и безобразной) дергался правый ящик, будто кто-то запер в нем кошку.
Я открыл его. Там лежала книга в кожаном переплете с вытесненной «А». Она походила на мой гримуар, только была очень тонкой. Я взял её в руки – и ощутил волну тепла, словно и впрямь поднял живое существо.
Кодекс был совсем легким. Он, похоже, состоял из одного переплета… Я откинул обложку.
Внутри оказалась единственная страница из тонко раскатанного золота. Сперва на ней были заметны только мелкие неровности и блики. Потом в её центре стали по одному появляться зеленоватые знаки.
Сначала – большое «А». Следом – цепочка букв обычного размера. Казалось, невидимая рука пишет их прямо перед моим лицом:
За пять минут, конечно, я не успел.
Гримуар – я говорю про настоящий кодекс с единственной золотой страницей, а не Мойрин альбом – перенесся со мной в резиденцию Эскала без возражений. Мойра действительно умерла и никак теперь не могла помешать.
Я пошел было в лабораторию, потом вспомнил, что гомункула там нет – и дернул ленту у двери, вызывая слуг. Сделав это, я нервно глянул в зеркало. На меня смотрел Эскал.
Вскоре пришел Луиджи.
– Где ведро? – спросил я.
– Вы хотели поменять шубу, господин? – спросил он. – Ее сейчас собирают. Потребен навоз невинных юных кобыл. Таких в Вероне мало, поэтому ищем по всему городу.
Мне потребовалось усилие, чтобы понять – он говорит о лошадях.
Луиджи сказал «невинных юных кобыл» вместо обычного «puledra», как называют маленькую лошадку. Да ещё эта «шуба». Парень изъяснялся словно алхимик. Может, Эскал учил его тайному знанию? Что я вообще знал о венецианском лодочнике? Ясно было одно – это приставленный ко мне Советом Десяти шпион.
Луиджи сообщил, что реторту из поганого ведра не выбросили, как я опасался (или надеялся, я сам уже не понимал).
– Новая шуба пока не нужна, – сказал я. – Просто отмой реторту и принеси.
Луиджи сморщился.
– Боюсь, ваша светлость расстроится…
– Что случилось?
– Отмыть её будет сложно.
– Отчего же?
