Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только мое платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.
И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.
Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…
В моей голове раздались слова исповедника:
– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…
Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…
Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.
Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…
По моему телу прошла судорога. Потом еще одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.
Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.
У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать ее зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.
Вдали прозвенел колокольчик.
Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, еще одна.
– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.
Это были слуги.
Слишком поздно. Еще одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.
Мне доводилось слышать, будто черти вылавливают наказание грешнику из его собственного ума – как жирную мозговую кость из кухонной кастрюли. И выбирают они именно то, чего бедняга боится больше всего.
Я рушился в ад и ожидал невыносимой, превосходящей все мыслимое боли – ибо знал, что мое тело упадет в котел с расплавленным золотом. Один порчелино из Приюта Согрешивших и Кающихся успел прокричать это проклятие перед тем, как его угомонила рапира.
Но боли не было.
Когда я пришел в себя, на моей голове оказался пыльный мешок. В аду было холодно и пахло вареной капустой – запах просачивался даже сквозь мешковину. С лихим, но несколько нарочитым молодчеством рядом со мной переругивались невидимки – то ли воины ада, то ли черти.
Меня втолкнули в комнату, дверь которой я задел плечом. Потом с головы сняли мешок. Сзади раздалось грязное ругательство, и дверь захлопнулась.
Я был в темнице. На меня внимательно смотрели мрачные мужланы в грязных и дурно сшитых робах.
Прямо передо мной возвышались трехъярусные нары, где было устроено подобие алтаря или трона. Яркие тряпки, портреты каких-то бритых мужчин, банки с цветами, прозрачные сосуды необычной формы и множество иных предметов, назначения которых я не понимал.
Среди этого убогого великолепия восседал самый натуральный черт: голый по пояс мужчина лет сорока с голубым гребнем над головой. Гребень был собран из его собственных волос, куда для жесткости вплели разноцветные перья и проволоку.
Впалую грудь демона украшало множество татуировок. Самой заметной был расправивший крылья оранжевый петух.
– Петушиную масть уважаешь? – низким контральто спросило это существо.
Я подумал, что демон говорит о червах и бубнах, называя их так из-за цвета, но тут же сообразил – он мог иметь в виду себя самого.
– Я все масти уважаю, – ответил я. – Ты петух?
– Я пернатый, верно. За что чалишься?
– Военный навоз продавал налево.
После этих маловразумительных слов, произнесенных моим ртом, я понял наконец, что говорю не совсем я – хотя речь вроде бы идет о левом пути.
Тело, которое я ощущал, не было моим. Я принимал его мускульные интенции и движения за свои, потому что они воспринимались как мои собственные – тем единственным способом, каким мы переживаем подобные вещи. Если у нормального человека чешется пятка, он ведь не спрашивает себя каждый раз, чья это пятка. Лишь когда «мой» рот начал произносить бессмыслицу, подлог сделался заметен.
– Пойдешь крутить, навозник? – спросил петух. – Или в отказ?
– Крутить.
Сказал опять не я, а мой рот. Но некое отдаленное понимание смысла у меня мелькнуло. Согласившись
Похожий на петуха демон сразу потерял ко мне интерес.
– Тогда вали к гопникам, – процедил он и указал в дальний угол камеры. – Пусть они тебе шконку назначат. Петушатник обходи стороной, целее будешь. Про прихваты прошлые тоже забудь. Будешь глину тырить, накажем жопой…
По гоготу негодяев в синих робах я понял, что это была шутка.
Все же вокруг был не совсем ад. Во всяком случае, не самое его дно. Скорее всего я находился именно в Чистилище – а значит, у меня оставалась надежда на искупление.
В крутильном углу было многолюдно. Народ здесь выглядел не так угрожающе, как битюги у петушатника. Со мной сдержанно поздоровались и показали свободную лежанку. Я лег на нее и вслушался в собственное тело.
