Вернее, в чужое. Я ощущал его до последней косточки. У меня вроде был над ним контроль – поворачиваясь на бок, я не сомневался, что делаю это сам.
Но точно так же мне прежде казалось, будто я отвечаю петуху, когда неясные слова рождались без всякого моего усилия. Если бы я понял их смысл, я до сих пор думал бы, что говорил сам…
Это было головокружительно.
Как будто мой дух прикрепили к телу, одушевленному кем-то еще – и чужое бытие сразу стало моим. Я принимал движения другого человека за собственные и с каждой минутой мучился раздвоением все меньше.
Но это вызывало глубокое недоверие к самому бытию. Может быть, меня настоящего когда-то приклеили к веронскому чернокнижнику и злодею точно так же, как сейчас к хилому загробному телу? А я просто поверил, что это и есть я на самом деле?
Но кто тогда я настоящий?
От этих вопрошаний начинала кружиться голова. К счастью, долго думать мне не позволили. Прошло полчаса, и нас повели, как объяснили соседи по нарам, «крутить».
Нас вывели на холодный двор и посадили на металлические рамы с узкими сиденьями. Под ними находились рычаги, приводимымые в движение усилием ног. Устройства эти были грубыми и странными, неясного назначения – мы крутили зубчатую передачу с цепью, но не совершали никакой полезной или внятной мне работы.
По долетевшим до меня обрывкам разговоров я понял, что наше мускульное усилие как-то связано с вращением огромной высокой мельницы неподалеку. Похоже, ее крестовину мы и раскручивали загадочным способом. Если так, толку в наших усилиях было мало – вращались лопасти довольно неспешно.
Потом нас повели на трапезу. Еда оказалась скудной, пресной и водянистой – здешние властители явно не собирались превращать нас в золото. Отобедав, мы вернулись в камеру.
Я тут же заснул на своей лежанке.
Проснулся я оттого, что рядом со мной начал молиться седобородый старичок. Он еле слышно повторял:
– Смерть, завали жало! Смерть, завали жало!
Дождавшись, когда он умолкнет, я попросил объяснить смысл этой молитвы. Он ответил, что я не пойму. Мне стало обидно – но делать было нечего. Я лег на свое место и заснул опять.
Меня разбудило осторожное прикосновение чужих пальцев. Рядом сидел на корточках тот же старик. Увидев, что я открыл глаза, он спросил:
– Крутить по-умному хочешь, или по-глупому?
– По-умному – это как?
– Чтобы душу спасти.
– Я могу спасти душу? – спросил я. – Не поздно ли?
В этом вопросе была, конечно, инерция моей обычной веронской насмешки… Но ведь говорит чужое тело, опомнился я. Я просто слышу его речь и принимаю за свою, и так, возможно, было со мной всегда…
А кто тогда согрешал? Я или тело? Боже, как легко запутаться в этом мире.
– Не поздно, друг. Никогда не поздно.
Он прав, подумал я. Если я в Чистилище, в таком подходе есть смысл и надежда.
– Прочти вот это…
В мои руки легла засаленная бумажная книга.
– Смотри, – прошептал седобородый, – чтобы вертухаи не видели. Перед петухом тоже не отсвечивай. Читай скрытно под плошкой…
Он кивнул на тусклый масляный светильник рядом.
– Про что тут? – спросил я.
– Про самое главное. Как через
Под горящей на стене плошкой были пустые нары – видимо, специальное место для чтения. Седобородый отошел, и я переполз туда с книгой.
В свете плошки я разглядел ее лучше. Переплет у тома отсутствовал, а страницы были дочерна захватаны множеством немытых пальцев.
Я перевернул страницу и вздрогнул.
Среди сальных пятен чернели два стоящих рядом алефа. В точности как в гримуаре.
Буквы казались нарисованными пером. Над ними не было ни значков, ни акцентов. Но их размер, начертание и расположение на странице делали сходство с кодексом очевидным.
Разрешения перевернуть следующую страницу не было. Но мои пальцы сделали это сами.
Я увидел текст, набранный аккуратными маленькими буквами – и стал читать его, изумляясь и ужасаясь тому, что понимаю каждое слово.
Мало того, слова эти звонко и светло отзывались в моем сердце. Прежде я испытывал подобное только в детстве.
