Откровенный рассказ крутильщика своему духовному брату о мистерии земного шара и тайне свободной воли.
часть перваяЯ пишу этот аффидавит не с целью войти в историю или оправдаться перед потомками. Подобное не занимает меня совсем. Но открывшаяся мне истина слишком важна, чтобы угаснуть с огоньком моего разума.
У меня есть долг перед светом, озарившим мрак моего бытия. Пусть после моего ухода этот аффидавит поможет простым и бесхитростным людям нашего мира, перед которыми я так виноват.
Не стану много говорить о себе. Я получил образование в точных науках и добился многого еще в юности. Я работал на жирных котов, обворовавших советскую старость, верно служил их алчности и питался объедками с их стола.
Ни один юрист не доказал бы, что мы украли чьи-то деньги. Но всем было понятно – мы распилили то самое будущее, за которое умирали отцы, деды и прадеды советских трудяг. Совки еще надеялись, что юная гостья из будущего шагнет с телеэкрана в их бетонные боксы, а мы уже вовсю шортили деривативы их погребальных фьючерсов.
Я отвечал за алхимическую (по Соросу[3]) перегонку украденного и парковку вырученных средств. В сущности, кормило меня людоедство (теперь, btw, это официально признано на всех уровнях).
Алхимия финансов в том и состоит, что людей превращают в золото. Я утешал себя тем, что это общий бизнес хозяев нашего мира, и не видел здесь моральных проблем. Я был хорошим менеджером и относился к своим занятиям с иронией.
Так в те дни жили – вернее, пытались жить – все.
Когда над миром разбушевалась гроза, карма привела меня в Лондон. Говорить о своей работе не стану – она не имеет отношения к аффидавиту. Скажу только, что там я окончательно разуверился в людях.
Мое сердце, однако, было еще живо. В свободное время я читал и размышлял, пробуя также писать. Как и всякий застрявший в Лондоне русский человек, я быстро сделался консерватором и традиционалистом. Тайных своих взглядов, конечно, я не афишировал.
Огромное влияние оказали на меня прозрения Поршнева, еще в прошлом веке раскрывшего главные технологии либеральных суггесторов в годину российских неустройств. Я мечтал отлить свое понимание проблемы в труд, объясняющий нашу цивилизационную немощь, и даже придумал название: «Пролегомены к Просранному, или Тотемом по Табу».
Первая часть моего опуса была о том, что со времен крещения славяне отдают свою надстройку на аутсорс, отчего в наши дни их способен надолго загипнотизировать любой бродячий цирк. В антрактах же нас месмеризируют европейские масоны, обучая видеть в зеркале жопу, и это главное содержание нашей вольнолюбивой культуры.
Вторая часть была о связи между муравьиными зомби-микрогрибами и корпоративными медиа. Параллель была следующей: медийная нервная система общества, информирующая людей о надвигающихся бедах, становится главной бедой сама – примерно как в случае с муравьем, управляемым грибами-паразитами.
Зомби-грибы действуют на нервную систему насекомого, заставляя его подниматься на высокую точку, где гриб выпускает споры. Есть и другие похожие биотехнологии – например, волосатики и нематоды принуждают кузнечиков и сверчков искать воду и прыгать в нее, чтобы червь мог покинуть их тело. Нечто близкое делают паразиты гусениц и корпоративные СМИ.
Узнать, что чувствует в такой ситуации муравей или кузнечик, трудно, поскольку среди зараженных насекомых не проводят опросов общественного мнения. Но понять это можно косвенно, анализируя собственное психосоматическое состояние после просмотра новостей. Трудно поверить, но целые народы до сих пор не понимают, почему национальные медиа постоянно велят им искать воду. Мало того, несколько раз воду почти нашли, но мир каким-то чудом уцелел.
Работа шла медленно – я закончил лишь вступление, да и его хранил в зашифрованной папке. Возможно, мне не хватало интеллектуальной смелости. Все-таки жил я в Лондоне, где несложно присесть на несколько лет за пост в соцсети. А может, я заранее понимал: что я ни напиши, российское ротожопие все равно напялит выброшенный Америкой розовый парик – только не сейчас, а лет через пять-десять, когда найдет на помойке духа его гнилые лоскуты.
Говорю обо всем этом лишь для того, чтобы обрисовать бесплодную пустыню, где блуждал мой ум. Как далек я был в те дни от истины!
Но я не сдавался. Я жадно изучал книги, соединявшие открытия науки и религиозные прозрения в один узел, и часто замирал над страницей в предчувствии откровения.
Но оно так и не наступало.
Я пробовал заниматься разными видами медитации, увлекался каббализмом (к нему рано или поздно приходит любой каннибал), практиковал осознанность в присутствии (особенно когда в офисе было мало дел), изредка присутствовал в осознанности и даже получил от Maharishi Group персональную трансцендентальную мантру на обороте открытки с нарядным Дэвидом Линчем в полосатом гробу.
Словом, я был весьма продвинутым интеллектуалом, пытающимся не только заработать денег, но и сберечь в себе божью искру. Хоть я и кормился всю жизнь при штабах мирового зла, я верил, что не слишком измазался в нем сам.
Однажды дело привело меня в гости к банкиру Денькову, жившему тогда в Лондоне. Я знал его еще с России – хоть мы и не были друзьями, но встречались в обществе и беседовали о многом.
Деньков был прежде крупным богачом, но из-за разных пертурбаций потерял практически все, вдобавок заболел почти смертельно – но чудом вылечился и остался жив. У него осталось довольно средств для безбедной жизни, но поведение его сильно изменилось. Ходили слухи, что он повредился в разуме.
Я ожидал, что увижу сломленного человека – но его вид меня удивил. Он выглядел умиротворенным и счастливым. Глаза его сияли пониманием и добротой. Казалось, в душе его горит какая-то лампадка, озаряющая своим блеском все, на что он смотрит.
Мы обсудили вопрос, по которому я пришел (он был пустяковым), и откупорили кларет.
Прежде Деньков не пил ничего дешевле двадцати ка, но как упал на девять ярдов, смирился до штуки. Кларет, тем не менее, оказался превосходным. Мы допили бутылку; можно было уходить, но я медлил.
Льдистый свет, струившийся из глаз Денькова, завораживал – и мне хотелось узнать, в чем причина его преображения. Однако спросить об этом прямо я не решался.
У Денькова зазвонил телефон, и он бегло заговорил на мове пополам с идишем (как я догадался, с могущественным украинским олигархом, закрывшимся по безопасности в изоляторе СБУ). Разговор с той стороны определенно шел на повышенных тонах – я различал угрозы даже с другого дивана.
– Та я ж тебе, шлëма, на самокатi за то прокачаю!
Но спокойный ясный свет не исчезал из глаз Денькова ни на миг.
– Та ни, – отвечал он почти ласково, – сам идi в хiй…
Такую выдержку невозможно было подделать.
Пока Деньков обсуждал денежные вопросы, я обратил внимание на необычный агрегат, стоявший недалеко от наших диванов. Сперва я принял его за один из арт-объектов, украшавших гостиную.
Это был велосипедный тренажер, стоящий между двумя иконами, поднятыми на пюпитрах. Перед окладами желтели толстые восковые свечи; они не горели, но видно было, что их зажигали совсем недавно.
Я знал, что Деньков – фанат велосипеда (не знаю, почему украинский олигарх заговорил с ним про самокат). Он предпочитал гоночные модели и даже снимался на подобном тренажере для рекламы былого.
Но агрегат в гостиной не особо напоминал гоночную раму. Он выглядел коротким и кургузым, руль его был неподвижен, а массивную приводную шестерню скрывал черный пластиковый кожух. Назначение икон и свечей казалось совершенно непонятным.
Деньков наконец завершил разговор. Поймав мой взгляд, он улыбнулся и спросил:
– Любопытно?
Я кивнул.
– Очень?
Я кивнул еще раз.
– Тогда, друг мой, откупорим еще кларета, и я расскажу, как выбрал свободу. Лишь бы слова мои не пропали даром…
Сказано – сделано. Мы открыли вторую бутылку «Grand Cru», пригубили пурпурный нектар, и Деньков начал свой рассказ.
– Сам я великий грешник, и более всего согрешал не алчностью даже, а гордыней. Ладно бы с блудницами неистовствовал – но я и сирых совращал… Большие деньги сулил – но не помочь хотел по-человечески, а чтобы соблазнились сироты, выставили себя клоунами на позорище, и перед мошной моей публично унизились…
Глубокая морщина пересекла лоб Денькова – видимо, воспоминание было ему невыносимо. Я не стал расспрашивать.
– Сказано, – продолжал Деньков, – нельзя не прийти соблазну, но горе тому, через кого он приходит. Долго я ликовал, да небо меня покарало. Сперва захворал. Чуть не помер. А потом и денег лишился. Сам все знаешь…
Я кивнул.
– Только не понял я тогда господнего вразумления, – продолжал Деньков, – а, наоборот, уязвился душой и ожесточился сердцем. И захотелось мне уязвить Бога в ответ – уйти, но не к свету невечернему, а, наоборот, в сумрак вечный. Даже не уйти, а уехать…
– Это как? – спросил я.
– Вспомнилась мне одна книга из нулевых. Про волшебную лису, удравшую из нашего мира на велосипеде. Боря Березовский, помню, часто ее цитировал… Столько лет прошло, а тут чего-то всплыла. Я сам по жизни велосипедист, потому идея мне понравилась. Как вышел из запоя, так эту установку и собрал… Можно сказать, в виде мрачной хохмы.
Деньков указал на велораму в обрамлении двух икон.
– Выглядела она сперва иначе, – продолжал он. – Иконы перед рулем не было. Только за спиной, и две свечи рядом.
– Почему сзади?
– Потому что жгла обида на Господа. Думал так – раз ты от меня отвернулся, я тоже от тебя отвернусь и на этой самой велораме навсегда от тебя уеду…
– А почему именно на тренажере? У тебя же велосипедов много.
– Господь везде и всюду, – Деньков широко обвел рукой пространство. – По дороге от него не укатишь. Это я даже в омрачении своем понимал. Отпасть от него можно лишь в духе, поэтому неважно, едешь ты по шоссе или крутишь педали на месте. И вот, значит, сел я на раму спиной к иконе, зажег перед ней свечи, чтобы Господь меня видел, да и поехал от него к чертовой матери…
– Ты себе так цель поставил?
– Нет, – ответил Деньков. – Это я сейчас понимаю. А тогда не видел, куда еду – знал только, от кого уезжаю. Думал так: кинул ты меня, Господи, как лоха на вокзале. Поманил, покрутил перед носом наперстками, да и оставил ни с чем…
– И что дальше?
– Стал я от Господа отдаляться. С каждым поворотом педалей. Медленно, но верно.
– Неужели так прямо чувствовалось?
– Я же не просто спиной к иконе уселся. Я еще и «Отче Наш» навыворот прочитал для надежности. А это техника весьма мощная. В общем, как заказал, так и вышло. Кручу педали и чую, что реально отбываю во мглу, и черти на меня из темноты пялятся. Холодно вокруг сделалось… Хоть и был я на Господа зол, а страшно стало все равно. Но я ведь упертый – решил не сдаваться. Еду себе в вечную смерть, мрак и холод… И хорошо, думаю, и не надо нам другого, и не надо помогать…
– Просто педали крутил, и все?
– Еще размышлял, конечно. Мысли в голову приходили самые разные. Вспомнил опять про волшебную лису. Она ведь как из нашего мира уехала? Поняла, что сама его создает своим хвостом. А дальше в книге было странно, я даже не въехал сразу, когда читал. Мол, бесхвостая обезьяна – так лиса называла человека – должна сама разобраться, как создает мир и чем наводит на себя морок… Думаю об этом, думаю, кручу педали… И тут-то все и случилось.
– Что?
– Кошка моя, Аврора, на спинку дивана запрыгнула. Посмотрела на меня зеленым глазом и мяукнула. Печально так. Почуяла – что-то не то с хозяином… Вот пропаду совсем в предвечной мгле, думаю, и что с моей кисой сделают? Наследники деньги поделят, а ее ведь усыпят. И вдруг, знаешь, кольнула меня любовь к этому простому существу. Чистая и безусловная любовь. К бабе такого не испытаешь, потому что если и начнет зарождаться похожее, она обязательно рот откроет. Я имею в виду, в плохом смысле.
– Это да, – вздохнул я.
– Будто бы искра в сердце проскочила, как в свече у мотора. И мотор заработал… Слез я с тренажера, погладил Аврору, налил себе вина, отхлебнул – и за один миг увидел, как мир создаю.
– Как?
Деньков засмеялся.
– Если бы это объяснить на пальцах легко было, давно бы уже все знали. Тут можно только рассказать, что лично пережил. Я, значит, вина себе налил. Я дорогое пью даже сейчас. Так вот, я в первый раз увидел, что происходит, когда я его пью. О чем и как я думаю.
– А о чем ты думал?
– Да о том же, о чем всегда. Сколько ка за бутылку, выдержу ли по печени, не арестуют ли счета, не возбудят ли дело, не плеснут ли полония с новичком, и если да, то кто именно, не отнимут ли третий паспорт, кого лизнуть, кого куснуть, не пора ли на ютубе показаться, и как все это сбалансировать, чтобы удержать под контролем…
– Ты это думал, когда вино пил?
– И ты думаешь. Причем постоянно.
– Я – нет. Я на вкусе сосредотачиваюсь.
– Я тоже так считал, – улыбнулся Деньков. – Но это и есть вкус вина за двадцать ка. Когда крутишь в башке такую вот херню, и даже не подозреваешь.
– Почему не подозреваешь?
– Потому что думаешь таким местом, куда заглянуть не можешь. Мысли раньше тебя появляются. Ты сам – всего лишь их последовательность.
– Но я отличаюсь от мыслей, – сказал я. – Хотя бы тем, что я их помню, а они меня нет.
– Это не ты их помнишь. Просто одна из мыслей всегда о прошлых мыслях. А ты – их наслоение. Они как фон, а ты – силуэт из темных пятен… Где темнее, там и ты, потому что где темно, там страшно, а где страшно, там твоя конура.
– Да, – ответил я. – Есть нюансы, но примерно так.
– Вот и со мной то же было. Только Господь во мне будто лампу зажег. Увидел я, короче, как ум по темнице скачет, и все жердочки, по которым он прыгает, высветились. Одного укола любви хватило.
– Интересно, – сказал я.
– Только любовь эта, – продолжал Деньков, – была не земная, а божья. Я это сразу понял. Для изощренного человека – а мы с тобой люди весьма изощренные – она чересчур простая. Но именно это, простое и милое, Господь нам в раю и приготовил. Сложное мы потом придумали, когда яблоками затарились. Понял я, как свою темницу создаю. Как строю ее заново каждый миг… Причем понял в чисто банкирской плоскости.
– Это как?
– Мысли, переживания, чувства – возникают и проходят. Поделать с этим ничего нельзя. Жизнь и есть их поток. Когда они летят сквозь ум и исчезают, словно облака, проблемы нет. Но мы, люди, стали при этих облаках криминальными банкирами.
– Это как?
– Мы не впускаем божью любовь и справедливость в сердце. Мы принимаем ее по описи и прикидываем, как лучше прокрутить в чужих умах через мошеннические схемы. И я в данном случае не про общественность, которая с этого подлога только и живет, а вообще про все, что с нами творится. Каждую мыслишку, каждое переживание кладем под проценты, плодим максимальное количество деривативов, а то, что выпадает в осадок, выводим за внешний контур.
– Внешний контур? Это что?
– То, чего нигде нет. То, что мы фабрикуем во внутренней отчетности, чтобы подделать саму эту отчетность, сославшись в ней на внешний контур.
– Окей, – сказал я. – Похоже. А зачем мы это делаем?
– Чтобы от света божия спрятаться. Там, где вообще никакие калькуляции не нужны, у нас непроницаемая двойная бухгалтерия.
– Почему именно двойная?
– Потому что в ней одна калькуляция для субъекта, другая для объекта. А ни того, ни другого никто на самом деле не видел – они только в этой двойной бухгалтерии и возникают. В наших бухгалтерских книгах.
И Деньков постучал себя по голове.
– И вот тогда я постиг, – продолжал он, – какое яблоко Адам скушал. Что есть добро и зло? Это как приход и убыток. Но чей – совершенно непонятно. Когда ставишь свою двойную бухгалтерию на аудит, там сплошные фирмы-прокладки, причем все без исключения – однодневки.
– А кто тогда мы сами?
– Я же говорю, криминальные банкиры. Черные бухгалтеры при этой двойной бухгалтерии. Возникаем вместе с ней – и с нею же исчезаем. Такие же ненужные и призрачные, как она, но нагло высасывающие весь ресурс. Вот это и есть мы с тобой, братец – и особенно в тот миг, когда пьем вино за двадцать ка…
– Понимаю, – сказал я.
– Божий рай, откуда человека выперли – он ведь был из простоты. Она до сих пор с нами. Любое чувство, всякое переживание в своей чистоте – это дар божий. Цветочек, который Господь для нас с тобой специально вырастил. Если принимать и отпускать каждый лепесток так как он прилетает и улетает, это и будет рай. Но мы в своем ослеплении залили все бетоном, открыли на бетонном пустыре офис и стали вычислять курс обмена, хотя все меняется само и ни о чем нас не спрашивает… Адам с Евой, когда их из рая прогнали, никуда не уходили. Если бы ушли, могли бы вернуться. Они, как просрались после змееинтеграции, увидели на месте рая ад. И появилось все вот это…
Деньков обвел рукой гостиную.
– Ладно, – сказал я. – Что дальше-то было?
– Дальше… Понял я, что Господь меня своей любовью согрел и высокой мыслью надоумил. Хотел я от него спрятаться в придурковатой сложности, а он впустил меня в свою добрую простоту. Собирался от него удрать на своем тренажере, а на деле к нему вернулся… Долго я плакал, как это понял, и вся душевная грязь из меня с теми слезами вышла. Взял я вторую икону и поставил с другой стороны тренажера. Перед рулем.
– А почему первую туда не поставил? Зачем их две?
– А затем, – ответил Деньков, – что не могу я как потомок Адама не убегать от Господа. Ежесекундно согрешаю самим способом своего умственного бытования – и изгоняюсь за то из рая. Таков мой удел. Но я могу другое – после каждого падения к Господу возвратиться. Тут же и немедленно.
Нехитрый символизм этого устройства стал мне наконец понятен.
– Бог про нас помнит? – усмехнулся я. – Немцы говорили, он умер. А евреи считают, что он нас проклял.
– Бог нас не проклял и не покинул. Просто мы теперь как малые планеты. Убегаем от солнца, но одновременно на него падаем. И поэтому нарезаем вокруг Господа круги, и жалуемся, что никак не можем его встретить, хотя без такой встречи нас бы не было вообще, ибо наша жизнь и есть свет господень. Без Бога мы и мига не проживем – будет негде и некому…
Я понимал все, что он говорил. Особой мудрости тут не было – в офисе я анализировал куда более сложные деривативы добра и зла. Но слова Денькова нравились мне своим добрым и ясным смыслом. Главное же, трансформация его личности казалась несомненной.
– И как тебе после этих постижений живется? – спросил я.
Деньков улыбнулся.
– Готов в любой момент покинуть мир. А внешне все по-прежнему. Как на тренажере занимался, так и занимаюсь. Просто раньше я от Господа убегал, а теперь к нему возвращаюсь. На самом деле, конечно, и первое случается, и второе. Вопрос в акценте. А тренажер где стоял, там и стоит.
– Понятно.
– Ты не думай только, что все уже понял. Ты лучше такую машину у себя дома собери и сам покрути малек. Может, Господь и тебя вразумит… Да я тебе сам, пожалуй, ее подарю. Закажу копию. Есть, где поставить?
Место в моем таунхаусе было.
– Я тебе самого главного не рассказал, – продолжал Деньков. – Не объяснил, как мы мир создаем в реальном времени. Это мне Господь тоже открыл. Но лясы про это бесполезно точить. Надо самому увидеть.
Я кивнул. В юности я думал про это сам. Вот только расшифровать слова Денькова можно было очень разными способами. Но говорить об этом я не стал.
– Как начнешь крутить, – продолжал Деньков, – помолись Господу, удерживай вопрошание в сердце и следи внимательно, что происходит. К телу прислушивайся, но и про ум не забывай. О высоком не помышляй. Оно, когда захочет, само тебя найдет… Крутишь себе и крути. Я за тебя помолюсь, чтобы ты тоже понял. А если увидишь, как мир создается, тут же задумайся – есть у тебя free will или нет…
Мы говорили по-русски, но про свободную волю он почему-то сказал по-английски, с сильным русским акцентом. Я, впрочем, не придал…
