Эскал писал на слоях бумаги заклинания особым раствором, поэтому его маски и обладали такой силой. Но было непонятно, как он переносил в маску жизненный дух – следов крови на верстаке я не нашел.
Видимо, Эскал уносил готовую маску с собой и проводил окончательный ритуал над телом жертвы. Но это я теперь умел сам, и даже не нуждался в бумажной волоките. С другой стороны, платье жертвы я подделать не мог – секрет этого искусства, несомненно, скрывался в начертанных на бумаге знаках и символах.
В общем, трудно было сказать, кто обладал большим искусством – я или покойный. Мастеров вообще не следует противопоставлять друг другу. Это дело тупой и завистливой черни.
Эскал, однако, не продвинулся на духовном пути слишком далеко. На это указывала, например, большая пентаграмма, начертанная на полу мелом. Такие рисунки – удел дилетантов, впервые взявших в руки магический трактат, или инквизиторов, фабрикующих улики. С другой стороны, я знал, что можно быть новичком в одних областях магической науки и мастером в других.
Следующая находка озадачила меня сильнее.
Главный рабочий стол Эскала занимал почти всю стену. Именно перед ним я обнаружил навозное ведро. Сперва я избегал этого места из-за сгустившихся там миазмов, но воздух в конце концов очистился окончательно, и я решился подойти.
Столешница была накрыта длинным куском полотна. Сняв его, я увидел четыре реторты на подставках. Перед каждой была табличка с номером: 1, 2, 3, потом почему-то сразу 5. Здесь же лежал большой открытый журнал, исписанный почерком герцога.
Реторты заполняла святая вода – немного ее еще оставалось в церковном серебряном чане с крестом возле стола. Отверстия реторт были затянуты бычьим пузырем для герметичности.
Внутри сосудов плавало нечто непотребное – не то чехольчики, не то кожицы со слизью. С первого взгляда они вызвали во мне отвращение, напомнив сделанное из бараньей кишки приспособление для разврата, которое заставила меня надеть покойная Юлия.
Признаюсь, я сразу почувствовал в этом зрелище что-то недоброе – и сердце не обмануло. Но разобраться в найденном мне удалось только через несколько дней. Помог лежавший рядом с ретортами журнал.
Эскал вел в нем алхимический дневник. Шифра он не использовал, но понять его заметки было нелегко. Во-первых, дурной почерк. Во-вторых, записи совершенно точно не предназначались для других. Эскал фиксировал обстоятельства, даты и цель своих опытов, пользуясь загадочными сокращениями.
В журнале много раз встречалось слово MEV. Оно обозначало цель опытов Эскала. В некоторых местах, однако, вместо MEV было написано MEC.
Сперва я решил, что это имена духов, которых Эскал вызывал с помощью своей пентаграммы. Но ни в одном из кодексов таких имен не оказалось. Ближайшим по звучанию был злой дух MERAB, обитавший где-то на Кавказе. Кодекс, где я нашел это имя, не сообщал про кавказского духа ничего конкретного, кроме того, что приманить его могла разлагающаяся коровья туша.
Мне показалось странным соседство пентаграммы с ретортами – духов не тревожат, чтобы поймать потом в стекляшку. Такое бывает только в арабских сказках.
В ретортах делают гомункулов.
Мой учитель-сарацин рассказывал коечто об этом искусстве. Но оно процветает в сумрачной Германии – у нас в Италии я не сталкивался с этим колдовством ни разу.
Я вспомнил вопросы, которые как бы в шутку задавал Капо на заседании Совета Десяти.
«Про свои тайные опыты ты тоже рассказал на исповеди?»
«Как дела в лаборатории?»
«Еще не вырастил Великого Исполнителя Желаний?»
Великий исполнитель желаний. Magnus Executor Votorum. Вот что значит MEV…
Я сразу понял и значение слова MEC. Термин «Votorum» относится к духовным обетам, высоким помыслам и так далее. А если под желаниями понимать наши страстишки и похоти, то их Великий Исполнитель будет называться «Magnus Executor Cupiditatum». Видимо, Эскал сам не знал, каким аспектам своей замысловатой души он собирался потакать…
Magnus Executor.
Не та ли это сущность, к которой и должен привести меня мой гримуар?
Подобное казалось невероятным. Одно дело создавать талисман для вызова духа – и совсем другое выращивать гомункула в пробирке…
Или мне так кажется по недомыслию? Ведь пути алхимии неисповедимы.
Была ли связь между опытами Эскала и его желанием заполучить кодекс? Или мы, как в случае с переменой облика, шли к одной цели разными путями?
Значит, наше столкновение было неизбежным?
Я чувствовал, что ответ на все эти вопросы спрятан в журнале Эскала. Просидев над его закорючками несколько вечеров, я стал постепенно понимать, чем он занимался за столом с ретортами.
