Выйдя от Клавдии, Нина наняла носилки, чтобы довезли ее до третьего холма. Пока добирались через толкотню Мезы, а потом по тесным улочкам, ведущим к кузнечному кварталу, Нина в задумчивости перебирала кисти на покрывале, она никак не могла понять, за что отравили мальчишку. Ни денег, ни иной выгоды она в том не видела. Если только бесноватый опять какой появился, но что-то сложно тогда. Был один изуверг, тот, что девушек в лупанарии16 резал. Так его изловили и казнили. Но то ж ножом, что у каждого ремесленника найдется. Четверых насмерть замучал, а двоих только поранил, да вовремя помощь подоспела. Нина тогда помогала девиц выхаживать, в лупанарий тот ходила сама. Со всеми там перезнакомилась, хозяйка теперь к ней регулярно посылала за снадобьями. А некоторыми и сама с Ниной поделилась, коими с древних времен в таких домах спасаются да сохраняются.
Потом прознали и из других ночных заведений, так тоже к аптекарше стали присылать то за красой, то здоровье подлатать. Нина девушек из лупанариев жалела, не брезговала. Труд он везде труд, а женщине прожить в Большом городе сложно. Истории они рассказывали свои, аж сердце щемило. Ну да ни о том сейчас.
В аптеках, конечно, есть яды. И болиголов, он же аконит, и дьявольская вишня, что венецианцы называют белладонной, и змеиный яд. Так то ж в малом количестве исцеляет, порой меньше капли достаточно. Но если полную чашу такого лечебного настоя налить, да больному подать, так можно сразу и отпевание заказывать. Поэтому яды на строгом учете у всех аптекарей, а тот, которым, похоже, мальчика отравили, аптекари и не держат. Известный яд, с историей нехорошей. Где ж этот душегуб взял его и зачем травил, да еще ребенка. У Нины прямо душа застывала каждый раз, как вспоминала она худенькую фигурку на влажном песке.
В кузнечном квартале стоял гулкий звон от ударов молотов. Пахло дымом, раскаленными камнями, стряпней. Туда же примешивался кислый запах охлаждаемого каленого железа. Дома здесь стояли пошире, чем в городе – боялись пожаров. Нина, остановив на дороге босоногого пацаненка, спросила, из какой кузницы подмастерье убили. Тот показал на второй дом слева. Во дворе там было шумно, голосила женщина, кто-то громко что-то объяснял, стучали молотки. Нина, перекрестившись, выбралась из носилок, велела подождать.
Войдя во двор и увидев женщину, которую поддерживал за локоть юноша в короткой, перепачканной сажей тунике, Нина быстро направилась к ней. Та едва держалась на ногах, кричала что-то невразумительное кузнецу. Сам кузнец стоял, опустив голову и мрачно смотрел на женщину исподлобья. Переведя взгляд на Нину и увидев, как та решительно двинулась к кричавшей, он облегченно вздохнул, опустил плечи. Хотел было что-то сказать, но, сжав зубы, молча развернулся и ушел в кузницу.
Нина помогла усадить женщину в тени на перевернутый чан, опустилась рядом, достала из корзинки кувшинчик, запечатанный промасленной тканью, заставила выпить несколько глотков. Та, обессиленная от криков и слез, не сопротивлялась. Нина что-то ей шептала, гладила по плечу, уговаривала. Через какое-то время несчастная мать успокоилась, лишь раскачивалась, всхлипывая. Нина вывела ее к носильщикам, заплатила, чтобы довезли, вложила ей в руку кувшин с остатками питья, спросила где живет. Пообещалась проведать на днях.
Вернувшись в кузницу, поговорила с хохяином, посочувствовала. Он был немногословен, про подмастерье рассказал лишь то, что Нине уже доложила Клавдия. Спросил:
– А ты к нам по какой надобности, почтенная?
Нина заказала выковать ей тонкий и прочный нож, чтобы корни резать можно было легче, не передавливая, чтобы соки не терять. Нарисовала прямо на земле во дворе форму лезвия, показала размер на руке кузнеца. Тот покивал, назвал цену, Нина поторговалась для приличия, и сговорились.
Ничего не выяснив про убитого мальчика у хозяина, Нина попробовала разговорить подмастерье. Тот был напуган, отмалчивался. Только шмыгал носом и твердил: – “Прости, госпожа, не помню, не видел”. И когда Нина уже с досадой отвернулась, он тихо произнес:
– Красивая у тебя накидка, госпожа. Почти как туника у господина под плащом, что с Трошкой говорил.
Нина, сдерживаясь, чтобы не напугать пацаненка, спокойно сказала:
– Ты любишь красивую одежду?
Тот закивал:
– Я всегда к большому собору бегаю, когда василевс в праздник выходит. Ох и красивые же у них накидки, с блеском, да камнями расшитые, а на головах как горшки и тоже все переливаются на солнце. А на пальцах…
Нина прервала его:
– А тот, кто с Трошкой говорил – какая была на нем одежда?
– Плащ был простой, темный и старый. А из под плаща туника видна была, когда он рукой Трошке махнул. Красивая – золотистая, с узором по краю, с райскими птицами с длинными хвостами.
– А друг твой с этим господином где разговаривал?
