И вот сейчас, оставив за спиной Каменные ворота Белого города, Карш думал о бесконечности и мгновении. О том, что он всего лишьпесчинка в огромном лежащем на боку хронографе. Прозрачное слегка лазурное пузо этих часов накрывает весь мир, а песок под ногами гвара застыл, обернувшись камнем, и если угадать, почуять, выбрать верный путь, то есть шанс пройти сквозь тонкое горлышко и попасть на ту сторону. Главное ухитриться успеть, пока рука судьбы не перевернет часы, и время не потечет вспять.
Пеструха мягко ступала по каменному мешку, что вёл к порту. Надвинув капюшон на глаза Карш, держал путь туда, где он выполнит последний заказ изрядно затянувшегося путешествия. Единственный груз, что он вёз, был легкий свиток с звездой и тяжёлые воспоминания.
Один, без напарников, без каравана и без тюков. Сам словно мешок на спине гвара: ведомый к месту, с которого начались его личные белые пески. Сколько раз он откладывал этот разговор с самим собой? Каждый раз откладывая принятие решения, всякий раз находя новую отсечку. Доберусь до Азура, там и решу, разберусь с заказами чавуки, вот и подумаю, доеду до порта, и видно будет. Вот только что видно? Он находил ответы, пересевая песок, но сомнения не уходили. Оборот Орта назад он пылал яростью и был готов вершить самосуд. Но с тех пор многое изменилось. Изменился и он сам.
Каменный мешок самое унылое место: путь длинный, камни давящие — всё, что нужно для разговора с самим собой.
Чёрный длинноногий гвар выбился вперёд и подрезал Карша. Пеструха шарахнулась, и Карш, ругнувшись, прикоснулся к сумке, в которой лежало письмо.
— Да, я им что ли кошка почтовая, — заскрипел зубами Карш, чувствуя как холод дурного предчувствия сжимает грудь.
Что за времена настают? То камни пламенеющие, то элвинги таинственные, то нападения. Или Тхару перевернулся или Судьба отвернулась и значитпора менять профессию. Караванщикам без удачи не место в песках.
Силурийские кайрины с механическим крылом Рока. Только подумать,разыскивать в остатках времен пыльные истории, практически просеивать ситом пустыню в надежде на жемчужину, у которой не оббиты бока. А тут! Тут рядом ходят полумифические существа, у которых в плоть вогнаны технологии древних. И девчонка эта, Ашри, одни ее глаза чего стоят. А земля откуда она. Её ведь даже нет в хрониках!
Карш фыркнул и без надобности пришпорил пятками гвара. Животное недовольно выпустила воздух и затрясло ушами.
— Дурной настрой — зверь не виноват!
Карш обернулся на голос. Слева и на полкорпуса позади, ехал худой тхару с чешуйками на щеках, вертикальными зрачками и самым что ни на есть гнусным прищуром. На правой брови, клином вверх была нанесена татуировка. Луч Кары. Имперский ящер. После того как все наемники Луча присягнули Узурпатору, и стали его карающими отрядами, даже самые терпимые тхару Аббарра и Мэйтару предпочли не иметь с ними дел. А за четверть века лучкарцы лишь упрочили свою репутацию редкостных и беспринципных мерзавцев.
Карш отвернулся. Никак едет в порт, чтобы принять живой товар для арены и борделей.
— Харощий гвар, — поравнялся с Каршем лучкар, и кивнул на Пеструху.
Карш кивнул, скользнув взглядом по темной одежде лучкара, ища открытые участки тела. Но даже руки были затянуты в перчатки, а на шее намотан шарф. За поясом опечатанный кривой меч.
— Змея не жалит, если не попадаться на ей путь, — ощерился лучкар, понимая, что ищет взглядом караванщик.
Рубцы Кары, лучи смерти. Каждую отнятую жизнь лучкары наносят отметку на руки, начиная с надплечий. Закутанные в темные одежды, они не любят выставлять свои трофеи, но если в таверне кто-то замечает лучкара, сомкнутые на кружке пальцы которого отмечены шрамами смерти, то ужас заставляет их отвернуться. Ведь это значит, что убийца отнял души у столь многих, что зарубки смерти покрывают его тело от шеи до кончиков пальцев.
— Далеко от драконьих земель занесло змею.
Карш не испытывал симпатии ко всему племени лучкаров. На земле Мэй их терпели, как и прочих изгоев, но даже у терпения были свои границы.
— Так есть, — ощерился ящер, — а что выманить тебя из белых камней?
Карш усмехнулся:
— Явно не торговля детьми.
— Я для тебя не слишком хорош чтоб беседа быть? — зашипел ящер.
— Едь своей дорогой, путник, — голос Карша звенел металлом.
— Бездна с тобой, — плюнул ящер. — Я хоть знаю, кто мои предки, а ваща кровь, что дверь борделя: не упомнишь, кто входил и как часто.
Карш стиснул зубы, но сдержался. Затевать драку на тракте он не мог. Птерахи реют над ними и разборки с часовыми ему не нужны: слишком опасно для груза, который нужно доставить.
Сжав кулаки, он смотрел, как лучкар пустил гвара вперёд.
— Не обращай внимание на это отрепье, — с Каршем поравнялся молодой северный бист на валангу. — Все знают, что у них не только кровь холодна, но и мозги гладкие как задница элвинга, а извилина одна и та прямая: чтобы сходство было еще заметнее...
— Твоя правда, про род лучкаров много ходит слухов, — серьезно ответил Карш. — Говорят, что язык длинный и раздвоенный им был дан, чтоб самим себе зад полировать, если узурпаторского нет рядом.
