Дхару тоже исчез, а когда, спустя две кварты дней вернулся, на нем не было лица. Он как в бреду повторял одну и ту же фразу «в корзине не было шаати». Я тогда подумала, что он совсем лишился разума, отправила своего старика к аптекарю, а сама поставила лимру на огонь. Потребовалась не одна кружка, прежде чем он пришёл в себя. Но после того, как он рассказал, я стократ пожалела, что поила его лимрой и вообще пустила на порог. С каждым словом, меня словно обвивал ядовитый плющ, и выбраться из него не было никакой надежды.
— Что произошло тогда?
— Он отослал тебя в Имол за пол луны до этого, выиграл время, чтобы не вовлекать. Он всегда ограждал тебя от того кем был, кроме того что водил караваны.
Карш очень хотел спросить, кем же на самом деле был его отец. Но позже. Сейчас он должен узнать эту часть истории.
— Ты видел силурийские лилии и знаешь, что я поставляю их ко двору Орму с того момента как Светлейшая переступила порог его Башни. Но мало, кто знает, что до этого цветы парящих островов оплачивались Белым Псом. Не им лично, но, — Критару запнулась. — Мои старые связи не составили труда выяснить, куда вела эта ниточка. Так вот. Светлейшая подарила Орму сына, как раз тогда, как была найдена мертвая безымянная бистка. Ни имени, ни лица, ни роду. Все что о ней могли сказать — она была красива, ухожена и накануне стала матерью. Кто-то выпотрошил ее, стараясь скрыть намерения.
— Отец? — услышал со стороны свой голос Дхару.
— Нет-нет, — замотала головой Критару. — Он ввязался в эту историю позже. Хвост Дракона готовился к отбытию, Дхару нашёл повитуху. Та обрадовалась, и пошла следом. Когда он предложил помочь нести корзину, та не позволила. Одеяльце задралось, и Дхару увидел спящего младенца. Старуха начала ломать руки и причитать, что дитя осиротило, отец от него отрёкся, и теперь ей надлежит вернуться обратно в Страж. Но Дхару не верил не единому ее слову: ведь в корзине не было шаати.
Критару опустилась на скамью, даже не заметив как упал и разбился один из горюшком, раскидав влажную землю по каменному полу.
— Когда Драконий Хвост ушёл, в гварне было найдено тело старухи. От неё разило вином, тут же валялась бутылка. Списали на несчастный случай: гвар проломил ей череп, когда та перебрав забрела в стойло. Подменыш стал сыном Орму, скрыл связь между Белым Псом и Светлейшей.
Ты, конечно, не знаешь, но Илламиль тоже была под Южной звездой. Она жаждала падения белых стен. Но материнство изменило ее. Примирило с собой. Вычеркнула из ее жизнь и Звезду и Пса. Дхару доставил скорбную весть в Страж, вместе с пустой окровавленной корзиной. Если кто-то и не был доволен исходом, все держали это при себе. Южная Звезда хотела получить себе такой ценный козырь, белые псы вынюхивали то там, то тут, но ребенок исчез, как и не было.
Я уговаривала Дхару разделить ношу, сберечь малыша силами нашего братства, но он решил иначе и не открыл нам, кто это. Мы искали мальчишку, но не смогли найти...
— Потому что это была девочка, — задумчиво произнёс Карш. — Дочь Ину и Парме. И если твоя клятва разделить ношу ещё в силе, то я обращаюсь к тебе за помощью. Мне нужно выиграть время, а через две кварты дней, когда я вернусь с Лантру, я отвезу девочку в место, что приготовил Дхару. Там она будет в безопасности и там о ней позаботятся, как о родной.
Даже белый туман отбрасывает тень.
Молочная пелена струилась потоками. Она была осязаема и невесома, призрачна и реальна. Как белые прозрачные занавеси бьющиеся на ветру растворяются в бледном зимним небе. Как снег стирающий очертания мира накрывает землю. Как забвение поглощающее разум лишает боли. И только ветер рвущий ткань, уносящий снег, развеивающий морок, противостоит туману. Заставляет его трещать, расползаться на ленты и обнажать скрытое...
И тогда, отступая, туман оставляет тень. Отпечаток завесы, что не была тьмой, но стала ею.
Проступившая тень собралась в единое целое, обернувшись каменным сводом.
Взгляд, утопающий в белом небытии, ухватился за неровности. Прильнул к ним, впитал... ухватился как за последнюю твердь весящий над обрывом путник.
И вот камень ожил, обнажил перед алчущим взором свою историю.
Вытесанные в скале арки, покрыты искусанной временем глазурью. Знакомые узоры, текут по стенам и растворяются во мраке. Лимонные блики пляшут на камне как солнечные зайчики на озере. Но это не разбитые копья Орта. Пахнет дымом. Огонь. Костёр шипит, желая вырваться, но круглый очаг крепко держит. Пламя злится и обрушивает свой гнев на тонкую палочку. Огонь кусает ее, впивается, роняет искры, отпрыгивает и вновь нападает, пытаясь дотянуться до руки, которая крепко держит почерневший прут. Лица путника играющего с пламенем не видно из-за дыма. Но очертания его так знакомы, что сердце сжимается.
