Когда я вышел на улицу из подъезда Сержика, там были другие дома и люди, скамейки и автомобили. Если бы я достал из кармана паспорт, уверен, что в нем были бы иные имя и фамилия. Ведь человек рождается из поступка, как курица из яйца, и я не мог поверить, что несколько часов назад пришел писать статью для Артема Пухова. Что это я с утра вел телефонные переговоры, заблудившись в словах «спасибо» и «пожалуйста» и тряся головой – да, да, да! – даже в пустом кабинете.
Проходя мимо агрессивно гудящей на скамейке молодежи, я рявкнул: «Слышь, матом не ори, люди отдыхают». И мне никто не ответил.
Когда в жизни случаются лужи и заборы, не понимаешь, почему люди боятся сесть за руль, выпив жалкие полбутылки водки. Почему люди мерзнут на автобусной остановке, когда у них есть сто рублей, чтобы с комфортом доехать на «копейке» с битым стеклом. Наконец, почему один человек позволяет унижать себя другому только потому, что получает от него зарплату? Разве детьми мы все не являлись солнценосителями?
Я захотел позвонить сыну, но на часах было уже больше полуночи. А значит, и крепкий алкоголь уже не продавался в магазинах, и я зашел в знакомое кафе недалеко от дома. Здесь угощали только пивом, но для меня сегодня не оставалось запретов.
– Брат, ты меня здесь не раз видел, и ты не рискуешь, – я положил перед ним тысячу. – Найди вискарь, очень надо.
Он посмотрел на деньги, на меня, и я почувствовал между нами настоящее мужское доверие. Прошлой осенью я ощущал подобное на дайвинге в Египте, когда держал руку какого-то незнакомого немца на глубине двадцать с чем-то метров. После немец дал мне визитку и долго что-то говорил, а я кивал и улыбался, словно понимаю и одобряю его речь. Наверное, сейчас я просто дал бы ему в рыло.
Бармен принес стакан «ред лейбла» и заглянул в глаза. Я махнул рукой на сдачу и пошел в угол бара, где с удивлением обнаружил прокурора Пашу, одиноко медитирующего над бокалом пива.
– Шлифуете оперативные схемы? – спросил я вместо приветствия. – Уже поймали убийцу полярника?
– Трудно сказать, – он совсем не удивился моему появлению.
– Что значит трудно сказать? Либо поймали, либо нет?
– Задержали мы этого собутыльника, про которого дочь его говорила, – Паша отодвинул в сторону мятый «Советский спорт». – А он не помнит, убивал или нет. Помню, говорит, бухали, проснулся у себя. Психолог наш ему верит. Сейчас будем экспертизу назначать. А по другу твоему – нашел злодея?
– Нет, – я стукнул бокалом его кружку и сделал глоток. – Мне уже начинает казаться, что это я его кончил, а потом забыл. Может такое быть?
– Может, но в основном у тяжелых хронических алкоголиков. Ты не подходишь.
– Как это? Я почти каждый день пью. С тобой поделиться?
– Домой, домой, – встрепенулся Паша. – Мне в пять тридцать вставать.
– А чего так рано?
– А я так привык. Приезжаю на работу пораньше, успеваю почитать спортивную прессу.
– Ты что, спортсмен?
– Нет. Но режим – хорошая вещь. Это дисциплинирует.
– Какой еще режим? Строгий? Ты же свободный человек.
– Я – раб свободы, – Паша уже натягивал пальто и кепку. – Чтобы обладать свободой, надо ее ограничивать. Бай, май хани. Домой, домой, пора домой!
