А я еще долго ковырялся в мыслях, глядя на свое расползающееся отражение в стакане, и пытался извлечь из сегодняшнего дня хоть пару содержательных тезисов. Я не хотел быть похожим на Артема и Сержика. Я мечтал жить как Дэн. И что с того? Завтра у меня плотная обязательная программа, а в качестве разгрузки – этот или похожий бар с кем-то очень похожим на Пухова и Невзорова. Мы обсудим, как проще оформить КАСКО и какой тариф МТС самый выгодный. При этом мы оставим вместе с грязной пустой посудой больше денег, чем тратим на телефон за месяц. Мы отметим, что приближаются выходные, и это дает возможность погрузиться в культурную жизнь.
Мы дружно возмутимся тупостью голливудских блокбастеров и соберемся в Дом кино на неделю нового французского кино. Мы выберем фильм, в котором изуродованный противопехотной миной вьетнамский подросток со слезами на глазах трахает своего несовершеннолетнего брата в иммигрантском предместье Парижа. Мы захотим встать и уйти, но это будет значить сломаться перед реализмом современного кино. И мы останемся, чтобы потом рассказывать знакомым, какая жесть этот новый опус Клода Пузона, осыпанный наградами на последнем биеннале.
Мы также отметим, что осилили в метро новую вещь Мураками. Читается легко, ни хрена не понятно, хотя, похоже, какая-то глубина в этом есть. А этот новый спектакль, во время которого двигаются зрительные ряды, а одни и те же актеры попеременно играют то мужчин, то женщин. А еще говорят, что в театральном искусстве все сказано еще до Станиславского. Ну и, конечно, мы не пропустим концерт очередной вышедшей в тираж рок-мумии, которую только нам и можно продать за такие деньги. И к концу воскресенья у нас появится приятное чувство усталости от всего этого культурного шока, а также полный мобильник прикольных фоток, которые необходимо выложить в Интернет.
А потом снова придут будни, когда нужно будет разгребать завалы, решать вопросы, кивать, бегать и задерживаться, пока где-нибудь так в среду от всего этого нон-стопа у нас не наступит берн-аут, и мы не решим, что набраться сил мы сможем в этом баре. И невозможно во всей этот кутерьме быть совсем не похожим на Тему Пухова или Аню Санько. Быть Дэном еще сложнее, но я решил хотя бы попытаться.
В девять утра меня разбудил звонок на городской номер.
– Здравствуйте, вам сантехники нужны? – поинтересовался где-то слышанный мной голос.
Я громыхнул в ответ в четыре этажа.
– Извините, я, наверное, ошибся номером, – предположил звонивший и повесился.
Я послал еще пару стрел ему вдогонку и окончательно проснулся. И ко мне вернулись вчерашняя злость и желание отныне все делать иначе. И даже зубы чистить левой рукой.
Через минуту я качал насосом сдутый футбольный мяч и разыскивал по коробкам бутсы. Ведь у меня во дворе недавно положили искусственный футбольный газон, поставили новые ворота. И в такую рань, когда там еще никого нет, самое раздолье для моей неуклюжей фигуры.
Я развлекался около часа и не понимал, почему столько времени мог отказывать себе в нехитрой радости, когда отправленный с подъема стопы мяч рассекает воздух и залетает в сетку, стряхивая с нее целый водопад капель росы. И никакой вратарь не встает у него на пути. И как прекрасно потом подставить вспотевшее и заряженное эндорфинами тело теплым струйкам душа. И как здорово слышать при этом трель телефона и, глубоко на нее наплевав, тревожить мочалкой спину.
Но звонивший был настойчив. Я закончил с омовением, вышел в коридор, закутавшись в халат, и принял звонок, даже не посмотрев, от кого он исходит.
– Привет, – услышал я.
– Кто это? – отозвался я, хотя почти сразу узнал Масика, которая жила в доме напротив.
– Привет, – повторил голос. – Как дела?
– Здравствуй, Маша, – я старался быть сух и сдержан. – Что случилось? С чем ко мне?
– Да вот увидела тебя из окна на поле с мячиком, залюбовалась: какой дриблинг, какой удар, – она добавила в голос своей фирменной иронии, которая так привлекла меня в первый месяц знакомства. – Если тренер тебя уже отпустил, могу зайти в гости, накормить завтраком. Или ты не рад меня слышать?
– Нет, не рад.
– Значит, ты не один?
– Один. Но мне неинтересно, как у тебя дела. И я не хочу рассказывать про свои.
– Понятно, ты на меня зол, – вздохнула Масик. – Имеешь право. Но посмотри, пожалуйста, в окно на кухне.
Она стояла двумя метрами ниже меня на цветочной клумбе, засунув руки в карманы сиреневого пальто и задорно наклонив влево белокурую головку. Я даже рассмотрел гарнитуру хендс-фри в правом ухе.
– Привет, – повторила она.
Я отложил в сторону мобильник и открыл окно.
– Здравствуйте, сеньорита. Зашли за советом и любовью?
– Что нужно сделать, чтобы ты меня простил? Могу повторить слово «дура» тысячу раз.
– Давай.
– Дура, дура, дура, – забубнила она, смешно зажмурив глаза. – Егорушка – лучший на свете. Дура, дура, дура. Говорила мне мама – не верь богатым подонкам. Дура, дура, дура. Но ведь не свяжешься с говном – себя не познаешь.
– Стоп! – скомандовал я. – С этого места можно поподробнее.
