– Меня повысили, – похвалилась она. – Я теперь третье лицо в фирме. Но свободного времени мало. Зато снимаю квартиру на Загородном.
– Круто. А Миша?
– Мы развелись год назад.
– Второй раз? А что случилось?
– К сожалению, у него вместо головы жопа…
Марина рассказала, что изучает немецкий язык. Зачем? Да потому что он ей нравится! По этой же причине она учится фотографии и хочет заниматься этим профессионально. А как же ее нынешняя работа? Так, естественно, пойдет лесом! Именно за это Дэн когда-то влюбился в нее на всю голову, именно поэтому они расстались. Дэн настоял на дальнейшей дружбе и даже пил вино с ее новыми любовниками. Ближний круг указывал ему, что, мол, настоящие мужики до такого не опускаются, но ему было плевать. Когда мечта о девушке из сибирской глубинки в нем затихла, он говорил, что Марина – это его Дульсинея Тобосская.
– Я думаю, что через полгода потяну для него памятник, – сказала Марина, когда мы коцали каблуками по гулкому двору.
Я подумал, что она предложит войти в долю, и ошибся.
– Еще не решила, как он должен выглядеть, – продолжала Марина. – Но уж точно не голуби и солнце.
– Я бы написал эпитафию «Не пытайтесь это повторить». Ты его давно видела?
– Недели полторы назад.
– И что?
– Он оставался ночевать, – она сказала это с вызовом. У нее было красивое лицо, чуть скошенное из-за родовой травмы. Когда-то она этого стеснялась, а сейчас рассматривала как часть своего неповторимого стиля.
– Он что-нибудь говорил про дела?
– Про деньги Даниил вообще никогда не говорил. Когда они были, он о них и не думал, по-моему. Когда их не было, он что-нибудь изобретал – и они появлялись. Он подарил мне серьги из лазурита. У меня есть коктейльное платье такого же цвета.
Во двор вкатилась колоритная дородная фигура. Это был он, Борис Павлович Коган, король джазовой сцены семидесятых, талант которого столь губительным образом сочетался с расточительными нравами. Стоптанные башмаки, зажеванные брюки, распахнутное пальто с одной пуговицей. Пальто было немецкого производства и баснословной цены, что переводило его обладателя в глазах окружающих из разряда махровых пропойц в эксцентричные миллионеры. Вещь попала в жизнь маэстро самым романтичным образом: он проснулся в ней после ресторана. «Егор-джан, посмотри, пожалуйста, в табло моего лица», – говорил он мне, когда хотел изречь что-то важное, и я в очередной раз понимал, что в русском языке главное – оттенки. А однажды я, он и моя подруга попали под уличную раздачу брошюр серии «Иисус – это ответ». «Это вам, девушка, это вам, молодой человек, – юная активистка скользнула ясным взором по вышеупомянутому лицу, – а вам, дедушка, это уже не поможет». Если лик музыканта действительно отражал все выпавшие на его долю излишества, то не завидовать Когану было нельзя.
– Палыч! – взвыл от восторга Серж, который недолго брал у него уроки игры на бас-гитаре, но бросил на полутоновых гаммах.
– Раздолбай, – хрипло приветствовал его Коган, – мудозвон и марамой. Почему не звонишь папе? Папа скоро умрет.
Не дожидаясь ответа, Коган протянул внушительную ладонь мне.
– Здорово, Егорушка, – молвил он, а потом приветствовал всех присутствующих: – Доброго здоровьичка.
Маэстро никогда не сидел в тюрьме, но в это не верилось. Особенно после того, как он доставал «Беломор», продувал и прикуривал его специфическим образом.
Подошла Лика, и я познакомил ее с Палычем. Спустя секунду девушка исчезла в объятиях музыканта.
– Сука, – громко сказал Коган. – Какая сука его убила?
– Отпевать придется в крематории, – Лика, как мастер айкидо, снова вывернулась из удушающего приема. – Попа на месте нет, и мобильник его не отвечает. Пойдемте выносить.
Она провела нас в комнату, где стояли три закрытых гроба. У одного из них дежурил Коля – чтобы не перепутать.
– Берите, – скомандовала Лика.
Гроб выносили я, Тихонов, Пухов и Булкин. Автобус «пазик» с тонированными стеклами, на котором Дэну предстояло совершить последний переезд, точно соответствовал термину «катафалк». Вокруг гроба в задней части салона присели только я, Марина и Булкин. Остальные скорбящие распределились по автомобилям. Лика на всякий случай отдала мне свидетельство о смерти.
– Как жизнь? – спросил я Гришу, когда автобус тронулся. В этом случае на праздный вопрос можно было ожидать нестандартный ответ, поскольку Булкин никогда ни дня не работал. Он еще в школе строил грандиозные проекты обогащения, осуществиться которым мешали разные досадные мелочи.
– А ты не знаешь? – ответил Булкин. Из-за веснушек и взлохмаченной рыжей шевелюры он выглядел моложе своих тридцати лет.
– Нет.
После школы мы были не разлей водой, но сейчас, встречая его на улице, я соображал, как уклониться от продолжения.
– Присел я на полгода, – Гриша посмотрел в окно. – Месяц назад выпустили под подписку, через две недели суд.
Мне действительно никто об этом не говорил. Хотя я помню наш общий сбор через час после того, как Гришу забрали в милицию за кражу бутылки водки. Это было десять лет назад.
– Что случилось? – Я не стал изображать участие.
– Пантелеич, падла, слил.
– А что вы сделали?
