– С банкоматами работали.
Булочника порывало рассказать, но смущала Марина, в задумчивости склонившаяся над гробом. Однако тщеславие взяло верх.
– Тема простая, как помидор, – в Гришиных руках возникли четки. – Берешь скотч и заклеиваешь им отверстие, через которое банкомат выдает деньги. Только не прямо снаружи, а за задвижкой, изнутри как бы. Подходит лох, скидывает с карты бабло, но деньги ему не вываливаются. Лента не дает. Лох либо думает, что операция не прошла, берет карту и уходит, либо начинает париться, искать помощников. Как только он отойдет, снимаешь скотч, забираешь бабки – и привет.
Тема была популярна с появлением первых банкоматов в девяностые годы. Кто в этой теме лох – большой вопрос.
– А Пантелеич что? – Я не стал наступать Булкину на мозоли.
– Пантелеич – наркот, – презрительно сказал Гриша, хотя сам временами кололся героином. – Он с какими-то чертями обнес хату. Их замели, и этот чмырь раскололся на полную, чтобы паровозом не пойти. Хорошо, что он в «Крестах» перекинулся. У ментов сразу дело посыпалось, и я вышел. Теперь вряд ли посадят.
Я помнил Пантелеича по школе. Жизнерадостный перец на год старше нас, лучше всех играл в настольный теннис.
– Теперь будешь здоровье восстанавливать? – спросил я.
– Здоровья только прибавилось, – Булкин обнажил в улыбке подгнившие зубы. – Я же там не пил, не нюхал, почти не курил. Денег мама с братом подкидывали. А домой вернулся, смотрю: никто за полгода особо не поднялся, Пацик только «короллу» купил. Ничего не потерял, в общем.
– А чем заниматься будешь?
– Да я еще отдохнуть-то не успел, – он удивился, как будто я предложил ему все лето работать в «Макдоналдсе», и перевел тему: – Мариша, а ты как поживаешь?
– Продаю мебель, – неохотно ответила Крапивина. – И получаю второе высшее. На философском.
– Тоже дело, – кивнул Булкин и уставился в окно.
До крематория мы доехали без единого слова. Водитель подрулил к зданию с тыла, где морщинистый мужчина молча принял у меня папку с документами, выбрал из них нужные и исчез за стальной дверью. Вместо него появились четверо маленьких азиатов, которые с трудом вытащили гроб и уволокли в здание. Автобус развернулся и лихо рванул в сторону города: видимо, Лика оплатила дорогу только в один конец. Пройдя мимо бесконечно длинного колумбария, мы обнаружили всю нашу кучку, дымившую сигаретами перед главным входом.
– Вообще, сжигать тело – это неправильно, – убеждал собеседников Серж. – Моя бабушка говорит, что по православному канону это грех. Душу опалить можно.
– Здрасте, – возразил Пухов. – До крещения на Руси все трупы сжигали. И даже праха не оставалось.
– А сейчас неизвестно чей прах хоронят, – заметил Коган. – Один мой ученик здесь подрабатывал. Говорит, что гробы жгут как на конвейере и непонятно, где твой прах, а где Петра Петровича. В урнах выдают что попало.
– Это положительно их характеризует, – оценил Тихонов.
– Вот я и говорю, – подхватил Серж, – зря мы согласились Дэна сжигать.
– Вам не нравится кремация? – неожиданно резко сказал я. – Похороны в гробу с местом на Смоленском кладбище стоят больше сотни. Нас, друзей, здесь шестеро. По двадцатке с каждого и отменяем эту ботву.
– Легко, – сказал Пухов.
Остальные промолчали. Им не носили деньги богатые алкоголики и их родственники.
– Вопрос исчерпан, – подытожил я. – Скорбим по намеченной программе.
– Тем более, покойному уже все равно, – поспешно добавил Серж.
Я никогда не слышал, чтобы состоятельные петербуржцы отправляли тела своих близких в печь. Крематорий построили к услугам тех, кто чтит копейку и на интерьеры не разоряется. Нас пригласили в огромный безликий зал, где у окна потерялся гроб, скромно посыпанный десятком гвоздик. Ведущая церемонии оценила нашу щедрость и сухо затараторила казенные фразы про «безвременно ушедшего брата и друга». Потом она спросила, хочет ли кто-то сказать. Никто не хотел. Тогда она объявила отпевание.
Появился батюшка, похожий на пожилого чревоугодника, не нашедшего себя в других областях. Кто-то из коллег рассказывал, что его кличка – отец О`кей. Здоровенный крест из желтого металла смотрелся на его груди как аксессуар типа «Ролекса». Он лихо и неразборчиво пропел положенные куплеты, помахал кадилом, и не успела свеча в моей руке оплавиться до середины, как он пригласил нас прощаться с покойным и исчез, словно облако прогоревшего ладана.
Я двинулся к гробу первым и ощутил легкую дрожь в ногах, хотя покойников видел далеко не впервые. Лицо Дэна выглядело безмятежным и чуть веселым, как будто он умер играя в городки. Я и раньше замечал, что иногда у мертвых на лице проступает душа, злая или добрая, но всегда незаметная при жизни. Но Дэн не рассказал о себе ничего нового, оставшись то ли тайной при полном свете, то ли лишенной фальши сутью.
