Дэн отказался бы от пяти миллиардов как пить дать. Нужно ли еще что-то про него пояснять? Невозможно представить его отрабатывающим двухлетний контракт с «Беннетон-форд» или устраивающимся на работу в «Роснефть». С его характером он должен был не вылезать из рюмочных и петь свои бездарные песни таким же, как и он, убогим лузерам. А он загорал на вершине Килиманджаро, прыгал с яхты в Тасманов пролив и всегда был готов умереть молодым и счастливым. Если уж брать с кого-то пример, то только с него.
Он делал то, чего боялся, и ему это нравилось. Я так не мог. Все те безумства, которые привели меня на этот остров, совершил не совсем я. Никакого обдуманного поведения, никаких своих правил. Во мне что-то долго бродило и прорвалось наружу. А теперь надо сесть одному, как после только что отгремевшего новогодья, и, трижды подумав, начать жить набело. Это как зайти в ледяную Ладогу – сначала страшно, а потом не оторваться. Потому что все мы хотим чистоты и глубины, но с началом буднего дня забываем об этом.
Я подбросил в костер еще два полена. Над огнем в почерневшем котелке булькала картошка с мясом, сдобренная солью, перцем и сельдереем, которую я помешивал поварешкой и, подув, пробовал на язык. Это был мой личный вкус свободы. Решив, что обед готов, я снял палку с котелком и перенес его в траву, чтобы немного остыло. И тут я понял, каким будет мой следующий ход.
Я сходил в хибару и нащупал в кармане пальто пачку денег. Ради них я ходил на работу восемь лет. Я получал крупные купюры, постепенно разменивал их на мелкие, а все остатки складывал в Библию. И там накопилась пачка, которая казалась мне мерилом моей свободы. Как стреляный воробей, я знал, что бывает, когда тебя перестают публиковать в каком-нибудь журнале. Чем больше у тебя денег, тем дольше можно этого не замечать, верно? Но недавно я открыл для себя иную логику: пока я боюсь, что мой кошелек опустеет, я остаюсь рабом и готов к самым гадким вещам. Например, по пять дней в неделю делать вид, что мне нравится работать.
Я решил начать с десяток. Они упали на пламя костра, и на них заплясали веселые язычки. Помнится, доллары Дэна превращались в пепел с веселым треском, а мои рубли горели совсем беззвучно, на несколько секунд подпустив мне в нос едкого дыма. Я бросил в огонь пятидесятирублевку, затем пару стошек, не обнаружив никаких изменений в молчаливой прожорливости огня.
