На них папа отводил душу, потому что третья группа – всегда красавицы, всегда неприхотливы и нежны. Их отбирал компьютер, совершенно произвольно. Из того громадного количества баб, что теперь состоят на учете по поставке суппозитория. Ну, где соперничает четверка моих прихвостней.
Итак, за один койко-день в папином распоряжении бывал десяток половозрелых, с яркой зеленью на браслетах, самок. По четыре из первой и второй групп, где зачатие должно произойти минимум в семи случаях. И две самки из третьей группы, которые уже давно определились в своих суицидальных наклонностях.
Вот она – работа. Если можно так назвать походы по гостиничным номерам. Наши с папой походы. Ведь он неизменно брал меня с собой.
По большому счету, мне было так же интересно и познавательно, как вам сейчас, туши.
***
В какие только мы с ним не попадали передряги. Сколько всякого стряхолюдия насмотрелся я там, туши. Аж вспоминать тошно.
Я потом часто спрашивал папу – неужели та или иная женщина сама не видит, что больше похожа на газонокосилку, чем на самку?
Почему одни, будучи красивыми и яркими, погружаются в самокритику и отыскивают в себе изъяны, которые никто, кроме них, не замечает? И почему другие напрочь лишены самокритики, я бы даже сказал – чувства такта по отношению к остальным.
Квадратожопые тумбы напяливают короткие юбки. Лахудры с ногами, как два натянутых лука, носят облегающие штаны. Открытые купальники на бабах-бомбовозах. Крикливые и срезанные топы на краснощеких малолетках, отчего пупы и пузылы вываливаются на поверхность, во всем своем центнерном величии. Видавшие виды дамочки позволяют себе расстегивать рубашки, показывая получашечки и свернутые в рулон груди.
Некоторых женщин я отказываюсь понимать.
А вы – туши?
***
Помню однажды случай. Зашли мы в номер, к очередной. Настроение паршивое, папа злючий, с бодуна. Барышня стояла спиной к окну, немного выпятив задницу. И тут решала обернуться – рывком, эффектно. Как в старом кино.
Лучше б она этого не делала. Потому что похожа она была на зубатую пеликаниху. Едва вылезшую и отмытую от нефти, но спешно приведенную в чувство.
Со светло-русой волосатостью на башке, маленьким хохолком на макушке. Еще и на каблуках.
Мы с папой переглянулись. Понимая друг друга с полувзгляда. На этот раз – попадалово.
– Ты хоть не голодная, а то я рыбу не взял, – сказал папа непринужденным тоном. Ничего не подозревая, она простодушно ответила, что кушать не хочет.
Спешно взгромоздилась, чтобы мы убедились в ее пеликаньей неуклюжести. Легла на спину и раздвинула ноги.
Мы так и стояли у порога, как два дальнозорких гинеколога.
– Хотя, – замялась, занервничала, увидев, что мы не в восторге. – Можем сначала поговорим о чем-нибудь.
Папа принялся стягивать штаны.
– Давай поговорим, – пробормотал, запутавшись в штанине. Освободился, оставив лишь белые трусы на себе. Сел на край кровати, она смущенно подползла ближе. Несколько минут мы все втроем молча смотрели порево.
Папа нарушил тишину, сказав:
– Когда у пеликанов период размножения, они издают низкие, глухие, ворчащие звуки, а горловой мешок из светло-желтого становится красным.
Она с пониманием кивнула. Я с трудом подавил улыбку.
Папа продолжил:
– Горловой мешок способен выдержать до пяти литров воды.
Машинально я глянул на ее хлебательную часть. Потом на грудь, ноги. Нужно было срочно заканчивать эту канитель, иначе я грозился прыснуть со смеху.
– Ладно, ложись уже, что ли, – огорченно предложил папа.
Перевернул ее на спину. Так обычно делают крокодилы – переворачивают перед спариванием самку.
С заднего ракурса вид был еще более-менее сносный, только вот хохолок смущал.
– Только давай на четвереньки, оттопырь задницу и смотри прямо перед собой. А то иначе до вечера не справимся.
Но он лукавил. Он всегда справлялся быстро. Так и тогда – вышел коротенький спринт. Словно форточку открыл – вот тебе и весь секс.
То, что называется – суровая правда жизни.
Она, видимо, рассчитывала, что папа будет напрягаться на ней нее пять часов подряд, отчего она охрипнет, а мокрая холка уляжется. В недоумении обернулась, посмотрела, как папа уже спешно одевался.
Тут же перевернулась на спину и забросила назад ноги. Чтобы не вытек драгоценный коктейль.
В таком русле папа и проработал около десяти лет.
***
Или вот еще. Зашли мы как-то в номер. Папа уставший, изношенный и угрюмый. Барышня прохаживалась возле мини-бара и хлестала ром с колой. Что странно, у нее не наблюдалось того типичного выражения, как у испуганного и оглушенного бурундука.
Впрочем, слеплена она была без особого энтузиазма – кусок жопы, кое-как отполированной, более-менее ровные ноги, небольшой свисающий пузанчик. Лицо вроде и ничего, но на изгибе подклювья виднелось неприятное красное пятно.
Папа разделся, проглотил таблетку от головной боли. Самка плюхнулась на постель и нервно заерзала.
– Ну, давай! Иди ко мне! – ворчливо застонала, натирая гениталии до блеска. Мне показалось, она вот-вот начнет брызгать на потолок. А папе ничего не оставалось, как предпринять рутинную вязку.
