Хмыкнув, Иена поведала грустную историю. Однажды, будучи еще шумным биомусором, она резвилась на детской площадке. Строила сооружения из песка, закапывала муравьев и жуков, каталась на качели. Обычные праздные девичьи будни. Но в один момент все изменилось. Из арки, как буйный черт, выскочил дед. Поднялся невообразимый крик и визг. Девки бросали лопатки и ведерка, метались по дворику, карабкались на деревья, зарывались в песок, сигали в кусты. А дед оголтело гонялся за ними, пока какую-нибудь не отлавливал. В тот раз не посчастливилось маме подружки Иены. Еще минуту назад она помогала лепить фигурки, а сейчас уткнулась лицом в песок, пока дед, пыхтя, задирал ей сарафан и пытался пристроиться.
– На Троещину он практически не заезжал, – продолжала Иена. – Ленился. Какой смысл ехать так далеко, если в каждой подворотне самок, как плесени на хлебе.
Так и сказала. Как плесени на хлебе.
***
Поведение деда в бывшем дворике Иены не было единичным случаем. Так он стряпал дельца годами, нагоняя страх и панику одним своим появлением.
Идея Джинсового Союза зародилась на Троещине. В районе, где девушки могли спокойно собраться в парке на скамейке и обсудить бытовые дела, не боясь при этом быть изнасилованными Андреем II Перфоратором.
Отдыхая и наслаждаясь природой, они пришли к выводу, что активно сопротивляться деду пока что невозможно – их слишком мало, их права никого не интересовали, ведь продуктивный самец один на весь мир. Сопротивляться придется только пассивно – будто случайно, непредвиденно, ненароком.
Выход нашли. Джинсы. Отправляясь по делам из Троещины в центр – в среду обитания несносного шуршащего осеменителя – женщина надевала джинсы. Плотно облегающие, приталенные, на размер меньше. Неудобства их ношения окупались сполна. Дед был просто не в состоянии снять их, чтобы обрюхатить жертву. Изнервничавшись, утомившись, он плевал на затею – и оставлял самку в покое.
– Неприятным моментом оставалось снять джинсы, – рассказывала Иена. – Две тянули тебя за штанины, а самой приходилось держаться за поручень. Или турник, или перекладину. Но на то ведь и союз, чтобы помогать друг дружке.
***
– Ох, блин, как гудят, – Иена сняла туфельки и с хрустом вытянула ноги. – Ты не представляешь, какие это муки, на каблуках ходить.
Она использовала мое плечо в качестве подушки, примостив голову. Рассказывая, ее голова постепенно сникала, сползала все ниже. Иена несколько раз вздрагивала, затем сонно заявляла:
– Мутит меня. Теперь ты рассказывай что-то.
Я ляпнул о том, как свежо пахнет листвой, как приятно посидеть ночью посреди безлюдного города в расслабленном состоянии. Дрянь какую-то говорил.
Не особо слушая, Иена заворчала, что ей плохо, и улеглась мне на ноги. Я сглотнул. Машинально дернулся было за пробиркой, взятой на всякий случай с собой, но вовремя спохватился.
Не самый подходящий момент кормить попугайчика.
– Череп мне проломишь, – сказала нетвердо, но угрюмо.
– Ничего не могу с собой поделать.
– Что за мужлан неотесанный. Обязательно нужно испортить момент своей похотливостью?
– Могла бы сообразить, что это сугубо рефлекторно.
– Вот еще указывай, что я могла сообразить, а что нет.
Повисла тишина. Она длилась несколько минут. Иена тихо постанывала, держась за живот. Чуть приоткрыла губы.
И, разумеется, гормоны вспенили мой мозг – и я склонился ее поцеловать.
Поцелуй не был долгим. Потому что в следующую секунду Иена подскочила. Ее вырвало прямо на асфальт.
Часть двадцать первая. Голяшка
***
Следующим утром я проснулся самым счастливым мужчиной на планете. Отправив Иену на такси домой, я еще долго блуждал по улочкам, сопровождаемый охранницами, и наслаждался жизнью. Не хотелось, чтобы день кончался.
Было совсем утро, когда я лег спать. Проснулся далеко после полудня. Бабий гул снизу давал понять, что послевкусие вчерашнего грозило стухнуть в рутине обычного пробирочного прозябания.
Покормив попугайчика, по-настоящему покормив, спустился вниз. Это было похоже на склад перебитых тюлених, у которых отсосали жир. Полуобнаженные тела молодых самок упорно выползали изо всех щелей. Они что-то говорили, улыбались, кокетничали, ласкали. Но я был равнодушен, как сытый лев в окружении резвящихся антилоп.
Взял ведро натурального йогурта, из злаковых культур. Накрошил полкило фруктов – персик, две сливы, половинка банана и половинка груши. Залил фруктовый салат медом – и отправился завтракать у телевизора.
Знаете, туши, почему я так подробно вспоминаю то утро?
Потому что это была моя последняя нормальная пища.
***
Внезапно у дверей показалась Рупия. Сняв капюшон, исподлобья глазела по сторонам, выискивая меня. Вид у нее был хмурый, суровый. Настороженный.
– Рановато еще тебе сюда, мать, – весело сказал, подойдя.
– Пойдем, поговорить нужно, – махнула неопределенно головой и направилась к двери. Я накинул куртку и пошел за ней. На улице было неожиданно сыро и пасмурно, задувало промозглым ветром.
Мы шли к выходу из острова. Она молча смотрела под ноги.
– На расстрел ведешь?
– На отстрел, – ответила. – Кстати, ты ведь был прав.
