На фоне сверстников Гера смотрелся подстреленным воробушком. Но мирился с этим парень лишь пока не набрался сил: уже в 14 лет он обнес местный продмаг. Участковый пришел к Каневым на следующий день. Для первого раза Герман отделался постановкой на учет в детскую комнату райотдела милиции.
А вот вторая кража – взлом ларька городского ювелира – закончилась реальным сроком. Благо, Степан Лукич в тот злополучный вечер затеял постирушки и нашел в потайном кармане куртки пару колец и сережек. Смекнул дед все сразу и быстро рванул к участковому – с повинной. Собственно, это семейное раскаянье и спасло Германа от долгого заключения.
Но и полгода в тюрьме для малолетних преступников Герману хватило с лихвой. Забитый сельский парнишка быстро нажил серьезных недругов. То и дело ему устраивали «темные», подкладывали под простыню битое стекло и гвозди, «нечаянно» роняли на него шкафы, а однажды поставили перед подъемом под его кровать тазик с кипятком.
Практически все время до выхода из спецколонии, Герман провалялся в местном лазарете: с переломами, ожогами, внутренними кровотечениями и черепно-мозговыми травмами.
«Он тогда весь мир возненавидел, – рассказывала Галина Васильевна. – Говорит, когда из колонии выпустили и о узнал, что дедушка помер, решил уйти в тайгу: жить с дикими зверьми лишь бы не таком жестоком мире…».
На скудные «подъемные», полученные после отсидки, Гера Канев купил палатку, походное снаряжение, кое-какие продовольственные припасы и ушел в лес. Мыкался, перебиваясь на скудных рыбацких уловах, грибной «охоте» и редкой добыче мелких зверушек, месяца три. А потом прибился к геологам.
В крепком мужском коллективе малолетнего сироту приняли хорошо. Откормили, приодели, закрепили за конкретным делом – следить за дизель-генераторами. Тогда-то и проявился у парня интерес к технике. Не было для него ничего лучше, чем возиться с промасленными деталями, перебирать форсунки или чинить электрические цепи…
«А потом, когда очередная геологическая экспедиция отправилась на Крайний север, Герочка познакомился с нашим Александром Кузьмичом. Он его к себе в команду и переманил, – продолжала стряпуха. – Сейчас он с нами в Арктике уже шестую навигацию работает».
Самое печальное – эта драматическая биография играла против самого Германа. Человек с такой тяжелой судьбой подсознательно стремится к нормальной, сытой жизни. А тут такой случай – дорогие ювелирные раритеты и возможно заработать хорошие деньги на простой краже.
«Мог, мог Герман поддаться на уговоры какого-то нехорошего человека и согласиться выкрасть ключ. Канев – идеальный кандидат для работы «в темную», – заключил Генрих. В то же время он ясно понимал, что версия с причастностью трактористов к гибели Петерсона самая нереалистичная.
Вторыми по «шкале невероятности Агатина» шли парашютистки. По одиночке ни одна из них по лагерю не бродила. Но с 22.00 до 23.00, пока в женскую палатку не возвратилась Аля, а потом и заведующая камбузом Галина Семутенко, «прыгуньи» оставались только втроем. Если отринуть здравый смысл и пустить логику поиска по сценарию какого-нибудь голливудского боевика, три девицы-экстремалки вполне подходили на роль наемных шпионок.
Далее обличительные выкладки были серьезнее.
Гидробиолог, занятый сборами, с половины одиннадцатого до половины двенадцатого метался между складом и штабной палаткой и только ближе к полуночи вернулся в общую палатку, где к тому времени мирно спали водолазы и сам Агатин. То есть – у Кривоноса был целый час на организацию ночного рандеву с датчанином.
А вот пилот первого вертолета Иосиф Шалвович Чавадзе ближе к возвращению Кривоноса, наоборот, уже ушел из самой большой палатки – по его словам в поисках доктора, чтобы как-то унять зубную боль. Опять же чисто теоретически: если «коварный Чавадзе» все точно рассчитал, то у него было 15–20 минут, чтобы перехватить пьяного Пэра, оглушить его, похитить ключ и привязать его упряжку к тягам застрявшего бульдозера.
И, наконец, самые слабые алиби были у начлага Федорчука, легенды полярных широт Филиппова, фельдшера Деева и японского геофизика Игараси.
Так, Николай Иванович больше двух часов практически постоянно, не считая визитов Кривоноса, находился в штабной палатке один. Под предлогом сборов необходимого имущества, он мог в любой момент оказаться на северо-западной оконечности Ледового лагеря, где, собственно, и закончился последний поход датчанина. Не в пользу ученого играл и факт его ночного «отбоя» спасательной службе. Уж как-то очень наивными и неправдоподобными выглядели его объяснения о том, что аварийный сигнал с «Иридиума» Петерсона он принял за чью-то пьяную выходку. Такой опытный, серьезный человек, а на «SOS» вообще никак не среагировал. Странно…
Деева никто не видел после часа ночи. По его словам, он с этого времени спал у себя в медпункте. Но можно ли этому верить абсолютно? Равно как и тому, что медик, выгораживая себя любимого, не намудрил со временем смерти датчанина? Перепроверить его «диагноз» пока никак нельзя…