Люди в серых плащах, что постоянно спешили, прятались от дождя, ветра и холода, почти не разговаривали друг с другом. Всё были друг для друга чужими в этом огромном городе, что был полон прекраснейших зданий, всего того прекрасного, что только могло было быть создано людьми, но сами люди здесь добротой не славились. Каждый жил сам для себя и не был заинтересован в том, чтобы другому человеку было лучше. Всё было не так, как в родном городке Мердофа. Там все друг друга знали, все друг другу были готовы помочь, мало того — хотели помочь. Иногда, это даже раздражало. Но сейчас, когда никому не было дела до твоих проблем… Айстеч любил свой родной город, любил ту старушку-булочницу, что, жалея его, постоянно кормила его горячими пирожками и хлебом, любил даже мясника, который постоянно кричал на него, когда маленький Мердоф постоянно пытался лезть не в своё дело. Марии же было хорошо здесь. Она чувствовала себя, казалось, прекрасно, не грустила здесь, наоборот, даже немного оживилась по сравнению с тем, как она себя вела в доме Хоффмана. А ему… Ему, Мердофу Айстечу, было место там, среди узеньких улочек, невысоких деревянных домиков и мелких лавочек…
Здесь она чувствовала себя так, как будто бы находилась дома, хотя, парень знал это, родилась она в городке, подобном тому, где родился и он сам. Девушка говорила, что ей нравится здесь то, что в её дела никто не лезет, никто не пытается узнать, что у неё в душе. Кажется, она любила быть в одиночестве, любила чувствовать себя свободной от чужого мнения, от внимания… Она любила всё то, что может дать большой город человеку, и не любила то, чего этот город дать не может. Мария была будто создана для жизни здесь…
Мердоф пытался понять принцессу, но никак не мог этого сделать, несмотря на все свои усилия. Парень, на самом деле, стремился понять эту невозможную девчонку, что всегда поступала так, как хотелось именно ей, не прислушиваясь ни к чьему мнению. Наверное, тем, кто окружал её раньше, приходилось нелегко, не легче, чем тем, кто окружал Георга Хоффмана. Она была почти такой же. Невероятной, невозможной, постоянно раздумывающей над приказами и над тем, стоит ли их выполнять, и, если стоит, как сделать так, чтобы ей было выгоднее в итоге.
Наверное, именно поэтому они с графом так хорошо поладили… Он тоже не любил, когда ему что-то советовали, не любил поступать так, как велят, он был человеком военным по своей профессии, но солдат из него был никудышный. Беспрекословно, бездумно подчиняться приказам граф не умел. И Мария тоже. За ту неделю, что они пробыли в этом городке, девушка успела нарушить половину запретов, данных тем человеком, которого Хоффман поставил для проведения инструктажа. Айстеч ещё никогда не работал с таким человеком, как она. Никогда. И никогда не чувствовал себя так легко и хорошо и озадаченно одновременно. Здесь следовало называть её Моникой, мисс Эливейт, можно было даже придумать ещё какое-то прозвище к этому имени, но никак не Марией. Так было нужно. Пожалуй, это было одно из немногих правил, если не единственное, которое бывшая принцесса не торопилась нарушать, находясь в этом городе.
— Я понимаю, Мердоф, — говорила девушка с горечью, — понимаю, что я тебе до смерти надоела, но ничего не могу с собой поделать. Извини.
Правила нарушались сами собой. Будто бы случайно. И первое, что было сделано девушкой после прибытия в город — беседа с тем странным человеком, который, в итоге, оказался тем, кто может помочь им в этом деле. Айстеч раньше был уверен, что беспрекословное подчинение — залог наиболее лёгкой победы, но теперь он понимал, что это было не совсем так. Всё было не совсем так, как было внушено ему с детства. Дело было в том, насколько выгодно тебе послушание в данный момент, а не само послушание, как пытался ему доказать Льюис Айстеч, его отец. Всё было не так. Все убеждения, вдолбленные в голову Мердофу, полетели к чертям ещё в тот самый день, когда он впервые встретился с графом Георгом Хоффманом, человеком, который спас его, изменил, изменил настолько, что парень сам себя порой не узнавал. А, встретившись с Марией, Айстеч стал терять оставшуюся часть своих убеждений, принципов. Они стали казаться ему в корне неверными.
Впрочем, мисс Фаррел не нарушала приказов. Нет. Она просто по-своему выполняла их, не так, как привык Мердоф Айстеч за время своей службы сначала на доктора Леманна, потом — на Георга Хоффмана, совсем не так. Мария же сейчас сидела за столом и что-то увлечённо чертила на листе бумаги. Чертила так увлечённо, что Мердоф даже чувствовал себя одиноким в её присутствии. Она не замечала его сейчас. Как не замечала и чашку чая и плитку шоколада, лежащие около её правой руки. Айстечу было даже немного обидно из-за этого. Он надеялся, что она любил шоколад, во всяком случае, так казалось, когда они были у Хоффмана, девушка была готова съедать по несколько плиток за день, но сейчас…
