— Мария Фаррел, Джордж Блюменстрост, он же Георг Хоффман, Альфонс Браун, Джулия Траонт, Алесия Хайнтс, — бормочет девушка, водя пальцем по карандашным строчкам. — Но кто такие «Р», «Ф.К.» и «У.Н»?..
V.
Уолтер злорадно следил за тем, как этот мальчишка, этот безмозглый франт, Валентин проигрывал ему всё большую сумму денег. Мальчишка! Дурак! Уолтер злобно смеялся тому, что Валентину даже не приходила в голову мысль о том, что с ним, Уолтером Нойманом, лучше переставать играть в карты более, дабы не проиграть всё отцовское состояние. Вергилий Ланд, отец Валентина, который раз уже проклинал как пристрастие сына к азартным играм, так и Ноймана, как человека, который отчасти и являлся причиной банкротства рода Ланд. Валентин краснел и бледнел, то и дело поглядывая на Ноймана, понимая, что отыграться ему, скорее всего, не удастся. Уолтер вальяжно опрокинулся на спинку кресла. Выигрыш его был настолько велик, а он сам настолько удачлив в сей игре, что… Уолтер и сам не знал «что». Ему было весело сейчас. Игра почти всегда приносила ему выигрыш. Разве этого было не достаточно? В свои двадцать шесть лет Нойман успел прославиться знатным кутилой, гулякой. Кто мог упрекнуть его в том, что он вёл такой образ жизни? Парады, казино, гулянки, сражения, дуэли… Так текла жизнь молодого офицера. Впрочем, так жили многие другие люди. Театры, шумные свидания, забавные похищения знатных девиц прямо из-под носа родителей тех… Что могло быть прекраснее? Великолепные балы, знатные гулянья, весёлые маскарады… Уолтер был готов захохотать, когда Валентин проиграл ему ещё двадцать тысяч сайбрен. Это был знатный выигрыш. Почти сто тысяч! Нойман был готов поклясться, что эта сумма в разы превышала его годовое жалованье! Что же… Уолтеру определённо везло.
Валентин краснел и бледнел, глядя на то, как растёт сумма его долга, но ничего не мог поделать с этим. Сколько денег давал ему отец? Около трёх тысяч. И это была не малая сумма, только юному Ланду, всё равно, не хватало её. Он не мог больше обращаться к отцу за деньгами. Не мог. Это было выше его сил, это было ниже его достоинства. Но поделать ничего было нельзя. Следовало послушаться совета старших офицеров и не садиться играть с Нойманом. Руки юноши дрожали. Он не мог заставить себя успокоиться. Уолтер представлялся Валентину чуть ли не демоном. Руки старшего офицера так же ловко, так же спокойно и быстро метали карты. Так же, Нойман постоянно говорил что-то. Голос офицера был таким же спокойным, таким же весёлым, как и два часа, когда они выходили из театра. Валентина сильно отвлекало это. Каждое слово старшего товарища было пронизано каким-то чувством собственного превосходства. Нойман смеялся так, будто бы на его глазах не происходило ничего. Будто бы не решались сейчас судьбы людей.
Валентин был красивым молодым человеком. Он представлял собой тот идеал красоты, который описывался в некоторых дамских романах. И поведение его было иногда несколько схожим. Воспитывавшая его мать не могла нарадоваться на своё драгоценнейшее чадо. Он нравился женщинам. Его многие любили. С правильными чертами лица, с доброй улыбкой, со своими белокурыми волосами, он был похож скорее на красивую статую, нежели на человека. Уолтера же назвать красивым было нельзя. Лицо его было слишком подвижным, рот слишком большим, губы были тонкими и, из-за привычки мужчины кусать их в приступах гнева или злости, казались несколько ярче, чем следовало бы, в глазах всегда читалось то выражение истинной гордости и дерзости, некого бравурства, иногда дополняющееся выражением злобы, жестокости… Волосы его были тёмными и жёсткими и никогда не приходили в порядок.
— Ладно уж! Хватит на сегодня! — усмехнулся Уолтер Нойман, выиграв у Валентина Ланда ещё тысячу.
Снова откинувшись на спинку кресла, стал что-то рассказывать своим компаньонам по игре. Валентин почти не слушал. Ему страшно было слушать. Он мог думать лишь о том, что скажет отец, увидев эту баснословную сумму. Нет! Разве мог он позволить ему узнать об этом?! Разве был выход из этого проклятого лабиринта страстей и долгов?! Валентин был готов рвать на себе волосы от отчаяния и ужаса, переполнявших сейчас его. Но разве было дело этому бесчувственному офицеру до страданий юноши? Разве было дело этому демону до человеческих страданий?! Разве можно было назвать Ноймана человеком? Разве был Нойман человеком? Валентину оставалось только с ненавистью смотреть на того, кому с сегодняшнего дня юноша был должен такую сумму, уплатить которую было почти невозможно. Он никогда не простит себе, если из-за его оплошности, из-за его неслыханной глупости, с отцом или матушкой что-нибудь случится.
Кто-то из офицеров, проходя к выходу, похлопал Валентина по плечу, пытаясь выказать этим жестом свою поддержку. Но юноша не мог думать о чём-либо, кроме своего долга. А Нойман смеялся. Его смех сейчас звучал, как хохот отвернувшейся Фортуны. Валентин Ланд ненавидел этого человека. Он был причиной всех несчастий, случившихся с его семьёй.
