– Дит, что ты видишь там, внизу? Мои сенсоры немного сбились, – раздался голос Сары, и тогда, во сне, до вживления в мой череп серебряной микросхемы, я сделал еще один шаг к краю глубокой расщелины, промытой в подводной горной гряде горячей водой, извергаемой термоканалами. Белая струя соленого пара высоко поднялась в разреженной атмосфере Европы, стерла линию горизонта и врезалась в черноту космоса. Я не хотел снова смотреть вниз. Я проделывал это много раз и всегда видел одно и то же. Мне пришлось напомнить самому себе, что никто, ни одно человеческое существо еще не побывало на поверхности Европы, что это был только сон. Дерьмо. Слушайте меня. Это только сон. Этого не может быть наяву.
– У тебя в порядке связь? – спросила Сара. – Ты слышишь меня?
Я не ответил ей. У меня слишком пересохло во рту, чтобы говорить, язык окостенел от страха и сомнений и от пересушенного воздуха, циркулирующего в шлеме гермокостюма.
– Дит, ты все записываешь?
«Ты веришь в грех, Дит?»
В пустыне льда, где нет следа
Ни жизни, ни земли.
Сара опускает свою чашку с кофе и смотрит на меня с другой стороны комнаты нашей квартирки в Кахуэнга. Ее глаза – это все еще ее глаза, и они полны нетерпения и тайны. Она тянется за сигаретой, и мне хочется, чтобы это было не во сне, чтобы я мог к ней вернуться и начать все сначала. В Лос‑Анджелесе наступило солнечное утро, на Саре нет ничего, кроме нижнего белья, а я свернулся калачиком на нагретых ее телом простынях. Вернуться назад и сказать другие слова. Изменить каждый проклятый день между «тогда» и «сейчас».
– Они ждут от меня решения завтра утром, – говорит она и прикуривает сигарету. Легкий дымок закрывает ее лицо вуалью.
– Скажи, что тебе нужно еще немного времени на размышление, – отвечаю я. – Скажи, что ты должна хорошенько подумать.
– Это чертово Агентство. У них нельзя просить времени. У них ничего нельзя просить.
– Сара, я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.
– Это все, к чему я всегда стремилась, – говорит она и стряхивает пепел в пустую жестянку из‑под лимонада.
И что там за решетка вдруг
Замглила Солнца свет?
Иль это корабля скелет?
Я сделал еще шаг к пропасти, страстно желая, чтобы все это закончилось, и я проснулся. Если бы сон закончился, мне не надо было бы туда смотреть. Если бы я смог проснуться, меня ждала бы бутылка шотландского, или бурбона, или текилы, чего угодно, лишь бы смыть сухость во рту. За моей спиной поднимется Солнце – далекое и бледное, затерявшееся среди других звезд, в наушниках что‑то гудит и потрескивает.
– Если это то, чего ты хотела, так бери его, – говорю я, как говорю всегда в таких случаях, и эти слова я не могу взять обратно. – Я не собираюсь стоять на твоем пути.
Я понимаю, что Сара совсем не это хотела услышать. Конец. Занавес падает, и все кланяются. На следующий день, в среду, я отвожу ее в аэропорт Лос‑Анджелеса, и в 4.15 Сара отправляется в округ Колумбия.
В ночь самоубийства Ронни написала на стене своей комнаты в Ла Каса эти шесть слов собственной кровью.
Мои ботинки совсем не оставляют следов на скользком бело‑голубом льду. Еще несколько шагов, и я останавливаюсь на краю и спускаюсь на широкую ступеньку, образованную случайно упавшей глыбой. Ступенька выдается над краем пропасти на несколько метров. Постоянно поднимающийся пар сгладил ее края. Со временем глыба под воздействием паров и тепла сорвется со своего места и рухнет вниз, в кипящую бездну. Я набираю в грудь пересушенного затхлого воздуха в своем шлеме и заглядываю в глотку Сакпата.
– Скажи, Дит, какого черта ты надеялся там найти? – спрашивает Ронни. – На что это должно было быть похоже? На маленьких серых человечков, знающих все ответы, только спрашивай? Или нескольких доброжелательных экстремофилов, прильнувших ко дну безжизненного моря?
Я ничего не могу вспомнить. Я пытаюсь, но не могу. Все ночи напролет я лежу без сна и пытаюсь вспомнить.
– Я думаю, это не важно, – говорю я, и Ронни снова начинает плакать.
– Оно поджидало нас, Дит, – всхлипывает она. – Оно таилось во тьме целую вечность и поджидало нас. Оно знало, что рано или поздно мы придем.
На лед рядом со мной встала Сара; она была нагой, и ветер льнул к пластиковой коже.
– Зачем ты снова и снова приходишь сюда? – спросила она. – Что ты надеешься отыскать?
– А зачем ты меня преследуешь?
– Ты отключил все устройства связи. Я не получила от тебя сигнала. Что еще мне оставалось делать?
Я повернулся к ней лицом, спиной к пропасти, но ветер уже разметал ее на части и гнал обрывки по снегу.
