Харви определяет капиталистический империализм как «внутренне противоречивый сплав» двух составляющих: «политики государства и империи» и «молекулярных процессов накопления капитала во времени и пространстве». Первый компонент — это «используемые государством (или несколькими государствами, объединенными во властный политический блок) политические, дипломатические и военные стратегии, употребляемые для защиты его интересов и достижения собственных целей в мире». Двигателем такой борьбы государства является «территориальная логика власти» — логика, согласно которой власть над территорией и находящимися на этой территории людскими и природными ресурсами составляет самую суть погони за властью вообще. Второй же компонент есть распространение экономической власти «по непрерывному пространству в направлении к некоторой территории или от нее... посредством обычного производства, торговли, коммерческой деятельности, движения капитала, перевода денег, миграции рабочей силы, распространения технологий, валютных спекуляций, потоков информации, культурных воздействий и т. д.». Движущей силой этих процессов выступает «капиталистическая логика власти» — логика, согласно которой владение экономическим капиталом составляет суть погони за властью[372].
При соединении этих составляющих возникает множество проблем, так что результат часто внутренне противоречив (то есть диалектичен). Ни одну из этих логик нельзя сводить к другой. Поэтому «трудно было бы понять смысл вьетнамской войны или вторжения в Ирак... исключительно с точки зрения непосредственных требований накопления капитала», поскольку вполне резонно утверждать, что «подобные предприятия скорее препятствуют, нежели способствуют накоплению капитала». Но точно так же «трудно понять общую территориальную стратегию сдерживания Советов Соединенными Штатами после Второй мировой войны — стратегию, подготовившую почву для американской интервенции во Вьетнам, — не признавая настоятельной необходимости (осознаваемой деловыми кругами Соединенных Штатов) сохранения как можно большей части мира открытой для накопления капитала через расширение торговли... и возможности иностранных инвестиций»[373].
Хотя территориальная и капиталистическая логика власти не сводимы одна к другой и иногда территориальная логика выходит на первый план, «отличие империализма капиталистического типа от других концепций империи заключается в том, что в нем преобладает капиталистическая логика». Если это так (рассуждаем дальше), то «каким образом территориальные логики власти с их стремлением просто закрепиться на определенной территории отвечают открытой динамике бесконечного накопления капитала?» И если гегемония в глобальной системе свойственна государству или совокупности государств, то «каким образом капиталистическая логика оказывается столь действенной, что может поддерживать гегемона?» Неужели стремление гегемонистских государств поддерживать непрерывную возможность бесконечного накопления капитала неизбежно провоцирует их распространять, расширять и усиливать свою военную и политическую власть настолько, что наконец появляется угроза тому самому их положению, которое эти государства пытаются поддержать? Не попали ли Соединенные Штаты при Джордже У. Буше в ту западню, о которой предупреждал Пол Кеннеди в 1987 году, указав, что перенапряжение всегда становилось ахиллесовой пятой гегемонистских государств и империй? И наконец: если США больше не обладают достаточными силой и ресурсами, чтобы управлять заметно выросшей мировой экономикой XXI века, то где и при каком политическом устройстве надо аккумулировать власть, чтобы занять их место, если допустить, что в мире все еще продолжается «бесконечное» накопление капитала?[374]
В поисках ответа на первый вопрос Харви оценивает принятие администрацией Буша проекта «За новый американский век» как очень рискованную попытку сохранить гегемонистское положение Соединенных Штатов в условиях беспрецедентной глобальной экономической интеграции, вызванной «бесконечным» накоплением капитала в конце XX века. Если бы Соединенные Штаты смогли установить дружественный режим в Ираке; затем сделать то же самое в Иране; усилить свое стратегическое присутствие в Средней Азии и, соответственно, установить американское господство над запасами нефти Каспийского бассейна, «то у них появилась бы надежда за счет контроля над глобальной нефтяной трубой поддерживать контроль над глобальной экономикой в следующие пятьдесят лет». А поскольку все экономические конкуренты Соединенных Штатов в Европе и в Восточной Азии очень сильно зависят от нефти из Западной Азии, что лучше может позволить Соединенным Штатам предотвратить конкуренцию и обеспечить свое гегемонистское положение, чем контроль над ценами, условиями и распределением основного экономического ресурса, от которого зависят конкуренты? И что может лучше позволить это сделать, чем использование одного из направлений силы, где США по-прежнему сохраняют неоспоримое преимущество, — военной мощи?[375]
