Неудивительно, что эта борьба прекратилась с появлением двухполярного мира, что так часто предсказывали в XIX — начале XX века: «Международный порядок... перешел теперь “от одной системы к другой”. Значение имеют только Соединенные Штаты и СССР... и из этих двух американская “сверхдержава” гораздо сильнее»[447]. Как подчеркивал Томас Маккормик (Thomas McCormick), американские лидеры участвовали во Второй мировой войне «не просто для того, чтобы одолеть своих врагов, но чтобы заложить геополитическую основу послевоенного мирового порядка, который они будут создавать и который возглавят». В осуществлении этой грандиозной задачи помог британский опыт времен наполеоновских войн. Великобритания появилась на основном европейском театре военных действий только тогда, когда война вступила в завершающую, решающую стадию. Своим прямым военным присутствием Великобритания стремилась помешать какому-нибудь другому государству занять место Франции в континентальной структуре власти, а также подкрепить законность своих претензий на решающее слово в мирных переговорах. Так же и Соединенные Штаты вышли на европейский театр военных действий на последней, решающей стадии Второй мировой войны. Операция «Оверлорд» (высадка союзников в Нормандии. —
Эти аналогии отражают тот факт, что при обоих переходах власти главным для возвышения государства как гегемонистско-го была его решающая роль в установлении равновесия власти в системе государств. Но пространственное и организационное закрепление «бесконечного» накопления капитала и власти при гегемонии Соединенных Штатов было иным, чем во время британской гегемонии. Оно отражало новую историческую географию капитализма, сложившуюся в результате окончательного разрушения британского пространственного закрепления XIX века. Эта новая историческая география лежала в основе самого грандиозного политического проекта в истории человечества: создания мирового государства. Теперь мы переходим к появлению и провалу этого проекта.
Вскоре после окончания Второй мировой войны Людвиг Дейо (Ludwig Dehio) в своей книге утверждал, что каждый раунд европейской борьбы за власть создавал условия для географической экспансии евроцентричной системы суверенных государств, перемещения центра силы дальше на запад и на восток и для необратимых изменений структуры самой этой расширяющейся системы. Дейо рассматривал механизмы, воспроизводившие баланс сил в Европе на протяжении пяти предыдущих столетий, как «структуру, которая... как показало вскрытие, перестала существовать». «Баланс сил на Западе сохранялся лишь потому, что противовес в виде новоосвоенных территорий за его пределами вновь и вновь использовался против сил, стремящихся к господству над миром... Те, кто покинул Европу в ходе последовательных волн эмиграции, после Второй мировой войны вернулись в регион... Старую плюралистическую систему малых государств полностью затмили гигантские молодые державы, которые Европа теперь призвала на помощь... Таким образом, старая система, охватывавшая всю Европу, теперь разрушается. Небольшая сцена как место, где выступала собственная сильная труппа, теперь теряет свою первостепенную важность и поглощается более широким просцениумом. Подпирая с двух сторон, два мировых гиганта берут на себя роли главных действующих лиц... Разделенная система государств меняется вновь и вновь. Но старая европейская тенденция к разделению теперь отброшена вытесняющей ее новой глобальной тенденцией к объединению. И развитие этой тенденции не остановится, пока она не утвердится по всей планете»[449].
Полвека спустя после того, как были написаны эти строки, крах одного из двух «мировых гигантов» и последующая централизация мирового военного потенциала в Соединенных Штатах превратили эти замечания в пророчество. Но задолго до того, как Дейо заметил конец «старой европейской тенденции к разделению», Франклин Делано Рузвельт задался вопросом, какая политическая структура может появиться из «новой глобальной тенденции к объединению». Оглядываясь на тридцать лет мировых войн, революций, контрреволюций и самого серьезного экономического спада в капиталистической истории, он пришел к убеждению, что всемирный хаос можно преодолеть только фундаментальной перестройкой мировой политики. В его представлении самым важным было, чтобы безопасность мира гарантировалась американской властью, осуществляемой через международные институты: «Но для того, чтобы такая схема стала идеологически привлекательной для страдающих народов мира, она должна опираться на институт, более открытый, чем международная валютная система, и менее грубый, чем совокупность военных союзов или баз»[450].
