Таким институтом должна была стать Организация Объединенных Наций, идеологией которой стало стремление всех народов к миру и мечта бедных наций о независимости и в конечном итоге о равенстве с богатыми нациями. Не без причин Франц Шурманн считает политические последствия такого воззрения поистине революционными: «Впервые в мировой истории произошла конкретная институционализация идеи мирового правительства. Если Лига Наций руководствовалась, в сущности, духом Конгресса наций XIX века, то Организация Объединенных Наций открыто руководствовалась американскими политическими идеями... В мировой системе, созданной Британской империей, не было ничего революционного. Истинное имперское величие Британии было экономическим, а не политическим. Однако Организация Объединенных Наций была и остается политической идеей. Американская революция доказала, что нации могли создаваться в результате осознанных и продуманных действий людей... То, что смело задумал и осуществил Рузвельт, было продолжением этого процесса создания правительства для всего мира»[451].
Представления Рузвельта о мировом правительстве включали и социальные задачи, и фискально-финансовые последствия. Это была сознательная проекция американского Нового курса на весь мир в целом: «В основе Нового курса лежало представление о том, что правительство сильного государства должно много тратить для обеспечения безопасности и прогресса. Таким образом, послевоенная безопасность потребует от Соединенных Штатов больших расходов для преодоления хаоса, порожденного войной. Помощь... бедным странам должна была принести те же результаты, что и программы социального обеспечения в Соединенных Штатах: она должна была обеспечить безопасность для преодоления хаоса и предотвратить революции. Между тем бедные страны будут непременно втянуты в восстановленную систему мирового рынка. Войдя в общую систему, они станут такими же ответственными, как американские профсоюзы во время войны. Помощь Британии и остальной Западной Европе способствовала бы экономическому росту, который, в свою очередь, привел бы к оживлению трансатлантической торговли и в конечном итоге принес бы пользу американской экономике. Для поддержания военной экономики Америка потратила огромные суммы, которые привели к колоссальному дефициту. В результате начался поразительный и внезапный экономический рост. Расходы на преодоление последствий войны должны были оказать такое же влияние в общемировом масштабе»[452].
Так и случилось, но лишь после того, как рузвельтовский «единый мир», включавший (на благо и для безопасности всех) среди прочих бедных стран мира и Советский Союз, сменился трумэновским «свободным миром», когда сдерживание СССР стало основным организующим принципом американской гегемонии. На смену революционному идеализму Рузвельта, видевшего в институтах международного правления основной инструмент распространения в мире Нового курса, пришел реформистский реализм его преемников, которые превратили американский контроль над мировыми деньгами и глобальную военную мощь в основные инструменты американской гегемонии[453].
Проект Рузвельта, на взгляд Конгресса и американского бизнеса, был слишком идеалистическим. Мир был слишком большим и хаотичным, чтобы Соединенные Штаты могли перестраивать его по своему образу и подобию, особенно если для такой перестройки через органы мирового правительства пришлось бы идти на компромисс со взглядами и интересами своих друзей и врагов. Конгресс и американские деловые круги были слишком «рациональны» в своих расчетах денежной выгоды и издержек от американской внешней политики, чтобы предоставить средства для осуществления этого нереалистичного плана. В действительности, как уже было отмечено ранее в главе 7, если бы не «случилась» Корея и Трумэн не получил бы всего необходимого для «запугивания американского народа», невозможно было бы профинансировать даже перевооружение США и Европы, предусмотренное меморандумом Совета национальной безопасности 68 (NSC-68). Но Корея случилась, и серьезное перевооружение во время и после корейской войны обеспечило огромный рост американской и мировой экономики.
Притом что правительство США действовало как весьма снисходительный мировой центральный банк, американская военная помощь иностранным правительствам и прямые военные расходы за рубежом, непрерывно возраставшие с 1950-го по 1958-й, а затем с 1964-го по 1973 год, нагнетали американскую ликвидность в мировую торговлю и производство, которые тогда росли беспрецедентными темпами[454]. Согласно Маккормику, двадцатитрехлетний период, начавшийся войной в Корее и завершившийся парижскими мирными соглашениями 1973 года, которые положили конец вьетнамской войне, был «самым устойчивым и прибыльным периодом экономического роста в истории мирового капитализма»[455].
