Наконец, массивный приток иностранного капитала был важным условием проведения политики «кейнсианства с размахом», спасшего американскую и мировую экономику от глубокой рецессии, вызванной поворотом от чрезвычайно мягкой денежной политики к чрезвычайно жесткой. Глубокая рецессия, а также связанная с ней идеологическая и практическая ликвидация государства всеобщего благосостояния оказались поворотным пунктом в полном уничтожении влияния рабочих в Соединенных Штатах и в других ведущих в экономическом отношении регионах. Конечно, стагнация 1970-х к тому времени уже изрядно подорвала сопротивление рабочих попыткам переложить тяжесть нараставшей конкуренции на их плечи. Но только в 1980-е в ведущих странах, в особенности в США, ослабло давление на зарплаты снизу и рабочие начали рассматривать правительственный контроль за инфляцией как лучший способ защитить свой уровень жизни. Как позднее открыто признавал советник Маргарет Тэтчер Алан Бадд (Alan Budd), «то, что в результате получилось, в марксистских терминах было кризисом капитализма, воссоздавшим резервную армию труда и позволившим затем капиталистам и дальше получать высокую прибыль»[257].
Как утверждает Бреннер, в Соединенных Штатах влияние рабочих ослабло больше, чем в других ведущих регионах, что способствовало восстановлению здесь доходности в 1990-е годы. В том же духе Алан Гринспен позднее приписывал больший успех Соединенных Штатов сравнительно с японскими и европейскими компаниями в увеличении производительности и прибыли тому, что Япония и Европа «были сравнительно негибкими и, следовательно, более дорогими рынками рабочей силы». «Поскольку увольнение рабочего обходится нам дешевле, — продолжает Гринспен, — то и стоимость найма или рисков, связанных с ростом занятости, ниже»[258]. Без сомнения, все изложенное было фактором восстановления доходности в США в 1990-е годы, но ошибка Бреннера (и Гринспена) состоит в том, что они сосредоточены исключительно на производстве. Между тем полный поворот экономического развития произошел не из-за сравнительно медленного роста заработной платы в США, но из-за полной переориентации американской экономики в связи с преимуществами политики «финан-сиализации» в США и в мире в целом. С этой точки зрения «деиндустриализация» США и других ведущих регионов, без сомнения, отрицательно сказывалась на положении рабочих, производя на них самое непосредственное воздействие; но она не произвела столь же плачевного воздействия на американскую экономику в целом, в особенности на самые богатые слои общества. Скорее «деиндустриализацию» следует признать необходимым условием великого возрождения богатства и мощи Соединенных Штатов в 1990-е годы, когда, перефразируя высказывание Ландеса об эдвардианской эпохе, несмотря на бряцание оружием на Юге и бывшем Востоке и на признаки приближающегося столкновения цивилизаций, общее положение представлялось весьма благоприятным.
Говоря о трудностях в определении последовательности причин, которые вызвали экономический подъем Восточной Азии в 1970-х и 1980-х, Роберт Вейд (Роберт Wade) подчеркивает, что «нам предстоит открыть замок с цифровой комбинацией, а не амбарный замок»[259]. Это верно в отношении восточноазиатской экспансии и тем более верно в отношении глобальной нестабильности, на фоне которой эта экспансия происходила. Бреннеровское неравномерное развитие, без сомнения, есть элемент этой комбинации; но она никоим образом не является ключом к механизмам накопления капитала в мировом масштабе во второй половине XX века — от бума через кризис к относительной стагнации и belle époque.
Комбинация, которая действительно может открыть эти замки, — это установление и кризис мировой гегемонии США, в котором соединились и неравномерное развитие, и конкуренция между капиталистами, и деятельность государств. Излагая мысли Бреннера о глобальной нестабильности в более широкой социальной и политической перспективе, как я делаю это в главе 5, я буду прибегать к определению гегемонии, данному Грамши, как чего-то отличного от простого превосходства. Согласно этому определению, гегемония — это
