Правда, не многим раньше — Адашев уже было собирался ехать домой, сообщить жене новость о том, что они теперь княжья фамилия, но тут в Воротынск дошла весть о кончине старого князя. Купец, приехавший, кстати, не напрямую из Белёва («шалят на дороге, князь, шибко шалят»), а через соседнее Козельское княжество, рассказал все последние вести — и о кончине князя, и о найденном в склепе завещании, и о литовском «ограниченном контингенте», занявшем Белёвск, и о проклятии крови.
Воротынский вытаращил глаза и раскричался, что проблему необходимо решать срочно, пока Литва «корни не пустила», и в тот же день отправил целую делегацию в Белёв к князю Андрею Трубецкому с предложением встретиться, и провести переговоры на границе. А пока они сидели в ожидании ответа, — привёл Семёна к присяге. Тот спорить не стал — дело явственно подванивало войной и большой политикой, поэтому любые подозрения в нелояльности и намерении «вильнуть хвостом» могли очень дорого обойтись его семейству в будущем. В тот же день он подписал докончание, в котором от имени семейства признавал Белёвское княжество удельным княжеством Московского царства и целовал крест Борису Второму. В качестве ответной любезности Его Величество в докончании обязывался выступать гарантом власти князей Адашевых-Белёвских над княжеством и ныне, и присно, пока не пресечётся их род.
Ответ из Белёва пришёл на редкость быстро — князь Трубецкой предложил встретиться в пограничном селе Ржавце[3], неподалёку от которого, как мы помним, Баба с Невером прибили первого гонца…
[3] Сейчас — Ржавец 2-й, деревня в Суворовском районе Тульской области. В летописях известна с 1507 года.
Переговоры вели вчетвером — от Москвы были князь Воротынский с Адашевым, Литву представляли князь Трубецкой с каким-то молодым долговязым дворянином, представленным как «белёвский тиун Оксаков». Тиун, впрочем, место своё знал и рта практически не открывал — когда орлы клекочут, мухи не жужжат. Семён Адашев тоже большей частью отмалчивался — но не из-за худородства, а потому, что трезво оценивал свои возможности в дипломатических переговорах. Это тебе не саблей махать, тут свои умения требуются, поэтому пусть опытный переговорщик Воротынский отдувается, а мы на подхвате побудем.
Литовский князь после традиционных приветствий на правах родственника поинтересовался у Адашева, поздорову ли его жена и сын.
— Спаси бог, полторы недели назад были живы и здоровы, — осторожно ответил Семён. — А как княгиня Алина — в добром ли здравии?
— В добром, но сразу после похорон она порешила отправиться в долгое паломничество по святым местам — молиться о душе отца своего, князя Гаврилы. Вы же наверняка слышали о заклятии крови. Впрочем, давайте сначала дела обсудим — предложил белёвский «оккупант».
Официальные переговоры пошли на удивление легко — Трубецкой, как сказали бы сегодня, «занял конструктивную позицию». Он даже не стал отрицать прав Адашевых, полностью согласившись с Воротынским в том, что воля старого князя Белёвского священна:
— Единственное, что попрошу — давайте относиться друг к другу с уважением, и учитывать обстоятельства не только свои, но и второй стороны, — доверительно высказывал рюриковичу гедиминович. — Вы исполняете волю своего государя, но у меня тоже есть царь, и его поручение ко мне совершенно недвусмысленное — я не должен допустить отпадения Белёвского княжества от Литвы.
И он предъявил грамоту Вигунда Второго, которую Воротынский с интересом изучил.
— Я понимаю, что она была подписана, когда о завещании князя Гаврилы ещё не было известно. Но, как известно, до Бога высоко, до царя далеко — а вопрос нам надо решать здесь и сейчас. Поэтому у нас с вами два варианта: либо поставить во главу угла царскую волю и решить вопрос силой оружия…
— Либо… — сделал многозначительную паузу московский князь.
— Либо вспомнить, что почти все мы здесь — удельные князья, — отчеканил Трубецкой, глядя прямо в глаза Воротынскому. — Мы с вами ими рождены, а мой родственник Семён, надеюсь, станет им в ближайшее время. И у нас тоже есть общие интересы. Один из которых состоит в том, чтобы цари не забывали нехитрую истину — есть вещи, в которых воля князя выше воли царя.
Князь Воротынский, пристально глядя на собеседника, спросил:
— Мы не жалованные?
— Мы не жалованные! — утвердительно кивнул литовский князь.
— Однако… — крякнул москвич. — У меня, сами понимаете, возражений нет, это вы подставляетесь…
— Мои отношения с Государем — это мои отношения, — мягко улыбнулся молодой литвин.
— Вне всякого сомнения! — замахал руками москвич. — Я к тому, что если смогу оказаться полезным в этом деле — сочту за честь оказать любую помощь.
— Благодарю, — коротко поклонился Трубецкой. — Но я не думаю, что возникнут какие-то проблемы. Литовские князья на Северщине не хуже вас помнят, что мы не жалованные. Думаю, с подписями проблем не возникнет, и через месяц-два я уже повезу грамоту в Вильно.
Он опять широко и обаятельно улыбнулся и продолжил: