— Жабу можно не проверять — сразу же откликнулся священник. — Это точно не она, Опта жабу в литорее не прятал.
— Откуда знаешь? — тут же уцепился за реплику бывший разбойник. — Ты что, с ним рядом стоял, через плечо глядел?
— Да нет, — поморщился священник. — Всё проще. У жабы третья буква — «б», буки. А у него нет числа.
— Как нет? — опешил разбойник.
— Да так, нет. У «а» есть, у «в» есть, у «г» есть, у «д» — тоже и так далее. А в «б» своего числа нет. Почему — не знаю. Так сложилось исторически[3].
[3] Я слышал, как минимум, две версии, почему у буквы «буки» нет своей цифры. По первой — в первом варианте «кириллицы» эта буква называлась «бог», а бог, как известно, бесконечен и исчислен быть не может. По второй версии, всё дело в том, что буквы «б» нет в греческом алфавите. В пользу этой версии свидетельствует то, что все остальные «числовые» буквы имеют греческие аналоги.
— Да? — задумался Дундук. — Так это даже лучше! Меньше названий перебирать придётся.
— Дундук, ты вообще понимаешь, сколько в этом мире гадов? — устало поинтересовался священник.
— А я что — считал их? Зачем они мне сдались, я что — гадоед какой?
— Да и хотел бы — не сочтёшь, — заверил разбойника священник. — «Гадами» называются все твари, которые не шерстью и не перьями покрыты. Там одних насекомых — тьмы и тьмы: пчёлы, осы, мухи, муравьи, шершни и оводы. А черепахи всякие, ящерицы? Одних змей не сочтёшь — ужи, гадюки, полозы, медянки…[4] По каждому слову ходить прикажешь?
[4] Именно так определяли гадов не только в Древней Руси, но даже в словаре Даля, составленном в XIX веке: «Гадина ж. или гад м. ползучее животное, пресмыкающееся, противное человеку; это земноводное либо насекомое. Гадоед м., кто ест гадов, напр. калмыки и французы».
Разбойник, кажется, понял, что выдвинул неудачную идею, и замолчал, не споря.
Путники опять шли молча до тех пор, пока зоркий Ждан не углядел что-то странное в куче валежника. Среди коричневого, серого, чёрного и зелёного вдруг мелькнул красный цвет, который был там совершенно не по сезону.
Красным, на удивление оказалась даже не кровь — это был ворот рубахи Косого, для оберега вышитый петухами. Хотя и крови тоже хватало, подломивший казну разбойник был мертвее мёртвого, разбитый в мясо затылок не оставлял сомнений в причине смерти.
Денег и каменьев при нём ожидаемо не оказалось.
— Походу, не будет богатого гостя Косого, — неожиданно спокойно сказал Дундук. — Походу, будет богатый гость Косолап.
— Думаете, он? — зачем-то спросил Ждан.
— А кто ещё? — искренне удивился самовыписанный разбойник. — Никого другого здесь поблизости не водилось. И вы это, мужики — ходите опасно. Я бы на месте Косолапа и нас тоже привалить попытался. Чтобы в новой жизни концов в прошлую не осталось.
Дальше ничего интересного в дороге не случилось. Ждан, правда, немного нервничал, когда маленький отряд остановился на ночёвку. Дело в том, что он уже выяснил — от Чёртова Городища до Оптиной Пустыни всего-то вёрст тридцать, если напрямую. И если бы они с утра вышли, то после обеда уже дошли бы. Но, поскольку паломники изрядно задержались из-за книжки и загадок, и вышли ближе к вечеру — пришлось заночевать в лесу. Так или иначе, а если Косолап будет пытаться зачистить хвосты — он по любому придёт этой ночью. Мальчик был уверен, что взрослые установят дежурство, но отец Алексий отнёсся к возможной угрозе чрезвычайно легкомысленно.
— Ой, да перестань, — небрежно отмахнулся священник. — Дурак он, что ли, одному на троих лезть, да ещё имея в мошне звонкую монету. Впрочем, хочешь — сиди, карауль, я супротивничать не стану. Тебе всё равно завтрашнюю ночь дрыхнуть, Опту во сне ждать, а вот мне — наоборот: сидеть, сон твой караулить. Так что я собираюсь нормально выспаться, а вы — как хотите.
В итоге всё получилось не слава богу — Ждан и не бодрствовал ночью, и спал с пятого на десятое. Как следствие — назавтра всё утро зевал с риском вывихнуть челюсть. Впрочем, сон как рукой сняло, когда ближе к полудню отец Алексий поравнялся с ним и тихонько сказал:
— Пришли, считай — монастырь за поворотом уже. Помни, что говорить тебе в монастыре нельзя — ни словечка, ни полсловечка. И ещё — Христом-богом прошу — не натвори больше ничего. Я и так голову ломаю, каким боком тебе кровь пролитая выйти может при получении Дара, и не придётся ли тебя кончать сразу после открытия, а если ещё что… Поэтому — молчи и не во что не лезь. Ни во что, понял? Что бы ни случилось. Если что — я сам справлюсь. Ты же видел — меня ещё рано списывать.
Ждан посмотрел на заострившееся лицо старика, который кашлял всё чаще и всё дольше, и ему вдруг до слёз стало жалко старого священника, который пусть и бодрился изо всех сил, но явно доживал последние месяцы. Смерть как будто уже поставила свою печать на его лице — мальчик, всю свою первую жизнь проведший в больницах, подобную обречённость видел ясно. Он попытался проглотить ставший в горле ком, но так и не смог, поэтому молча кивнул, и прибавил шагу, чтобы батюшка не заметил заблестевших глаз.