Ждан не знал, что там такого особенного было в Оптиной Пустыне, но выглядел монастырь откровенно жалко. В отчаяние не приводили разве что потемневшая от времени рубленная деревянная церковь да небольшая, малость покосившаяся трапезная. Впрочем, по сравнению с братским корпусом трапезная выглядела бравым молодцом — место обитания монахов покосилось настолько, что, казалось, сложится как карточный домик от первого же чиха. Монахи, похоже, боялись того же, поэтому стенки келий со всех сторон были подпёрты жердями, а то и брёвнами. Прямо виднелось ещё пара-тройка полуразвалившихся строений, судя по звукам, да доносимому поднявшимся ветерком запаху — хлев, свинарник и курятник. Ещё справа была какая-то маленькая будка, у которой с крыши безбожно ободрали всю солому. Всё это было обнесено простецкой оградой из жердей, так же изрядно покосившейся. Список недвижимости монастыря этим исчерпывался.
Больше наблюдать в окрестностях было нечего, а Ждан с Дундуком, сидючи на лавке у братского корпуса, ждали отца Алексия уже третий час. Тот вёл переговоры с монастырским игуменом — пройдошистого вида старичком с кудлатой бородёнкой, воинственно задранной вверх. Бог его знает, о чём они совещались, но, видать, о чём-то очень важным, раз саммит на высшем уровне столь безбожно затянулся.
И, главное — ни одной живой души вокруг. За всё это время Ждан не то что человека не увидел — даже собаки приблудной не пробежало.
— Вымерли все здесь, что ли? — словно откликаясь на мыли мальчика, проворчал Дундук. — Ну ладно монахи, тут всё понятно, их, небось, игумен на послушания отправил, по-нашему, по-простому — горбатиться им без передыху до самой вечерней службы. Но, блин, здесь даже мух как будто мором побило. Как бы наш поп тоже того… К начальству своему не отправился. Что-то нет его долго.
В этот момент живым опровержением из дверей выскочил отец Алексий — вполне себе немертвый, хоть и со злобным выражением лица. За ним по пятам следовал причитающий игумен, пытающийся всучить священнику найденный у разбойников «Азбуковник». Священник книгу демонстративно не брал, тогда хитрый игумен, зыркнув очами по сторонам, сунул тяжеленный том Ждану на колени и тут же отбежал подальше.
— Ничего мне от тебя не надо! — скандальным голосом вопил он. — Ни денег, ни книжки этой никчёмной. Зачем она мне? Требы читать? Так я их наизусть знаю, да и нет там никаких треб, мирская она! Ах да, там же Опта что-то такое написал! Да мало ли что он писал? Может он, разбойником будучи, и на заборе слова всякие писал! Что мне теперь — забор к себе в монастырь волочь? А к забору — калеку в придачу?
Отец Алексий молчал, но молчал злобно — Ждан за несколько лет учёбы научился определять настроение учителя с точностью до миллиметра.
— Не возьму я калеку, не-вазь-му! — ничуть не смущаясь присутствием Дундука, отчеканил игумен. — И не проси даже. У меня народу в монастыре — дюжина. Дю-жи-на! Семь монахов, трое послушников и два трудника. Считать умеешь? Столько же, сколько апостолов, только они не апостолы, а лодыри и идиоты. Одни старики, едва живые. Ну и как мне прикажешь с этой инвалидной командой хозяйство вести?
Видя полнейший игнор со стороны собеседника, он пытливо уставился на Ждана с Дундуком, но те тоже отмолчались.
— А никак! — сам себе ответил он тогда. — Загибается монастырь. Ни паломников, ни гостей, ни вкладов. Я уж забыл, когда к нам приезжал кто — вон, солому с гостевого дома скотине зимой скормили, всё равно пустой всегда стоит. Семь монахов — это вообще мыслимо или нет? Да мы с хлеба на квас перебиваемся, нам, блин, корм на зиму скотине заготавливать некому, косой никто махнуть не может, сразу валятся, а ты мне калеку подсовываешь. Да он нас, блин, что тот камень на шее — сразу на дно утянет. Корми его, пои его, зимой мёрзнуть начнёт — запун справь ему! Не-не-не!
Монах замотал головой так решительно, что тонкая шея жалобно заскрипела.
— Идите, вон, в гостевой дом — он кивнул на будку с раскулаченной крышей. — Ничего, переночуете, сейчас лето, тепло. А утром — вот вам бог, и вот порог. Явились, блин, гости дорогие с такими подарками — душегуба-калеку обезноженного взять не хотите ли? Слышь, Алексий, и варнака своего разбойничьего с собой забрать не забудь! А то вон у него морда какая бандитская, глазом зыркает — ну чистый душегуб. Порежет ещё моих старикашек, а тем много и не надо. Всё, кончен разговор. На трапезу вечернюю приходите, покормлю, чай мы не бусурмане какие, гостей голодом не морим. Всё, идите, устраивайтесь пока!
Так и не дождавшись ни слова от отца Алексия, игумен ткнул перстом в хибару и ушёл обратно в корпус, стукнув за собой дверью.
Выслушавшие монолог молчаливые паломники с книжкой на коленях вопросительно уставились на отца Алексия.
Тот смущённо развёл руками:
— Ну, Дундук, ты всё слышал. Я его и так убеждал и эдак — ни в какую. Ты не бойся, моё слово крепче гороху, я, как и обещал, до Козельска тебя довезу, и в храме с батюшкой поговорю, чтобы тебя не обижали. Отец Агафангел, конечно, тоже не подарок, но всё почеловечней этого крикуна будет.