Когда Лиля открыла глаза, она долго не могла понять, где находится. Девушка сонно всматривалась в темные силуэты: небольшой стол с блестящими металлическими ножками, рядом такой же стул, на стене телевизор с тусклым экраном. В воздухе едва уловимо слышался запах лекарств.
За окном проехала машина, на несколько секунд осветив комнату – почти такая же палата, куда ее привозили ранним утром на скорой помощи из учебного центра. Разве что в этот раз помещение было лишь для одного человека.
Лиля повернулась на бок и почувствовала, как заболел затылок, а затем неприятно защипало руки. Предплечья от локтя до запястья были плотно забинтованы. Дежавю захватило девушку, как и легкая паника. Руки в бинтах, палата… Разве что… там не было так чисто. И на старых окнах были решетки, а здесь – нет.
Но все же… Лиля испуганно провела кончиками пальцев по марлевой ткани бинта и нервно вздрогнула. На секунду ей показалось, что все это был сон.
А что, если ей пятнадцать? Что, если нет никаких аддиктов и охотников? Галлюцинация? Проекция в перекачанном лекарствами мозгу?
И никогда на свете не было ни Кости Киреева, ни Бориса Сереброва… и Вика не умирала…
Сердце противно защемило.
Лиля подняла руку – кончики пальцев слабо сверкнули. Сил хватило на едва различимые в темноте искры, но… этого было достаточно.
– Это был не сон, – пробормотала Лиля, сначала с облегчением, а затем уже с ужасом: – Это был не сон.
Воспоминания… Они походили на разорванное в клочки одеяло, которое наспех пытались сшить. Все смешалось с того момента, как она переступила порог отдела в компании Вики и Артура…
Внезапно перед глазами появилось бледное лицо Вики.
Лиля испуганно зажала рот, будто боялась вскрикнуть. Она так ярко видела остекленевшие глаза подруги! И как ни старалась, но не могла прогнать из головы этот образ! Эта дырка во лбу, совсем крошечная…
Вика так и не поняла, что произошло. Лиля стояла рядом. Этот урод Киреев не застрелил ее лишь по одной причине.
Наверное, он же велел не трогать ее в учебном центре. Поэтому Виктор… тот охранник, который легко вытащил доску с гвоздями из своего черепа, не убил Лилю на месте.
Все ради… мести Борису Сереброву?
Не в силах сдержать слез Лиля уткнулась в одеяло и зарыдала.
– Вика же была ни в чем не виновата! – сквозь всхлипы проговорила девушка, сильнее зарываясь в белоснежную ткань.
Вместо лица подруги как назло возник Киреев с наглой усмешкой.
А Лиля столько времени жалела его! Считала хорошим парнем… переживала. И Борис мучился из-за потери напарника. Лиля слышала это в его голосе, видела в его взгляде. Все, кто знал охотника Константина Киреева, все тосковали…
Он все время был рядом! Он сидел с ними за одним столом, слушал со скучающим видом про собственную смерть!
– Ты чертов сукин сын! – Лиля с силой ударила по подушке, о чем пожалела – рука заболела сильнее. Взвыв, девушка откинулась на спину.
Но последствия аддикции сказались. После внезапной истерики Лилю быстро покинули силы. Девушка тихо лежала, тяжело дыша и прижимая к себе израненные руки. В глазах блестели слезы, но плакать больше не хотелось.
Лиля прикрыла лицо руками и попыталась вспомнить свою считалочку…
Как ни билась охотница, но некогда заученные слова не шли на ум.
– Нужно немного пройтись, – прошептала девушка, убеждая себя подняться. Это оказалось не так легко. Секундный приступ ярости сменили слабость и головокружение, но охотница не хотела ложиться.
Сперва Лиля едва переставляла ноги, держась за кровать, но затем, шаг за шагом, ступала уверенней. Наконец она смогла сделать круг по палате и села на край постели.
– Надо попробовать еще… попозже… – пообещала Лиля сама себе.
Девушка вновь огляделась и на этот раз заметила, что прикроватная тумбочка не пуста. Там лежал рабочий телефон, а около него – две аккуратно сложенные записки.
Нахмурившись, Лиля взяла верхнюю и, придвинувшись ближе к окну, попыталась прочесть неразборчивый почерк.
Всего несколько строк и криво нарисованный смайлик. Кир желал ей выздоровления и чтобы она держалась.
Вторая была от Кати. Лиля даже не сразу узнала почерк подруги – буквы немного скакали, будто Свиридова писала на ходу. Содержание письма было сумбурным. Казалось, что Катя хотела написать больше, но всякий раз останавливала себя. Может, боялась напугать или расстроить? Или не могла сказать?
