Версия Сент-Альбена была полностью принята польскими литераторами, пишущими о Сулковском. Она повторяется во всех литературных произведениях, начиная с трагедии Жеромского и кончая послевоенными повестями для молодежи. Лишь некоторые детали подвергаются иногда незначительной ретуши. Человек, расшифровавший восточный жест полководца, называется по имени им является переводчик Вентуре. Преданный слуга превращается в солдата из крестьян, соратника Сулковского по польской кампании 1792 года. (Здесь следует заметить, что в списке офицеров главного штаба экспедиции, составленном при посадке на корабли в Тулоне, Сулковский выделяется как один из немногих штабистов, не взявших с собой слуг.) В некоторых литературных произведениях замутняется и главная причина неприязни полководца к адъютанту. Бонапарт там посылает Сулковского на смерть не как политического противника, а как потенциального личного соперника.
А как отнеслась к версии французского биографа польская историческая наука? Один из выдающихся историков наполеоновской эпохи, Шимон Ашкенази, нападает на Сент-Альбена с просто поражающей резкостью. В приложениях к своему труду «Наполеон и Польша» он утверждает следующее: «Сказка о намеренной отправке его (Сулковского) на смерть Бонапартом – неуклюжая выдумка Сент-Альбена с Малишевским». Кратко, но для ученого слишком категорично. Следует, однако, помнить, что Шимон Ашкенази, наш великий неоромантический историк, относился к Наполеону так, как относится автор романа к своему любимому литературному герою. Противников гениального корсиканца он воспринимал как личных врагов. Люди, выступающие против Бонапарта, в его трудах, как правило, определяются как личности «скользкие», «двуличные» или, в лучшем случае, «сомнительные»; это особенно видно в отношении к французским и польским якобинцам. Единственным, пожалуй, противником Бонапарта, одаренным симпатией Ашкенази, был именно легендарный Сулковский. Так что нет ничего удивительного, что он старался примирить его после смерти с Бонапартом.
Но штабные документы и свидетельства современников, связанные с 22 октября, отнюдь не дают оснований столь категорически отвергать версию Сент-Альбена. Прежде всего неизвестно, на чем ученый основывает свое утверждение, что это был «вымысел Сент-Альбена с Малишевским». Сент-Альбен написал биографию Сулковского через несколько лет после смерти Малишевского, а немногие его упоминания об этом «соавторе» говорят о том, что он относился к нему сугубо отрицательно.
Во-вторых, основные утверждения Сент-Альбена совпадают с фактическим положением вещей, воспроизведенным на основе документов. Серьезное недоверие вызывает только этот «восточный жест» Бонапарта. Но и это с грехом пополам можно объяснить. Бонапарт – как и все диктаторы или кандидаты в диктаторы – имел явную склонность к театральным эффектам. В Египте, чтобы расположить к себе местное население, он охотно демонстрировал, что он уже «обасурманился»: заявлял, что исповедует учение пророка, а во время торжественного Праздника Нила – к огорчению некоторых подчиненных – даже появился в египетском костюме. Так что он мог позволить себе некоторые восточные жесты, и одним из них мог проститься с Сулковским. А если так было (трудно поверить, чтобы столь эффектную деталь биограф мог просто выдумать), то после смерти всеми любимого адъютанта этот «восточный жест» полководца сразу же вспомнили и соответствующим образом истолковали. Друзья Сулковского, знающие о его столкновениях с Бонапартом, имели право подозревать последнего в самых злостных намерениях по отношению к адъютанту; тем более что некоторые обстоятельства, предшествующие смерти Сулковского, работают в пользу этих подозрений.
Еще и сегодня, когда просматриваешь исторические материалы, касающиеся этого события, не можешь понять, почему столь опасную и ответственную рекогносцировку поручили офицеру, освобожденному от линейной службы по состоянию здоровья и откомандированному для несения цивильных обязанностей, человеку с еще незажившими ранами, ограниченному в свободе движений пластырями и повязками. Состояние здоровья адъютанта подтверждают все документы, об этом даже писал Бонапарт в рапорте Директории.
Нет сомнений, что Сулковский взялся за это поручение добровольно. Это полностью отвечало его натуре, его неуемной жажде военной славы и прежде всего психическому состоянию в тот момент. Но Бонапарт моги
