Историки, работающие над воссозданием фактического положения октябрьских событий, стараются как-то объяснить это. Они утверждают, что командир разведывательного патруля должен был быть человеком исключительно ответственным, поскольку задание состояло не только в проведении рекогносцировки, но и в принятии самостоятельного решения, должен ли генерал Доммартен начать обстрел мечети Аль-Азхар. Такую задачу командующий мог поручить только одному из своих личных адъютантов (aides de camp), а из адъютантов с такими данными был при нем в то время (якобы) только Сулковский. «Почетным» адъютантам из родственников командующего, таким, как Луи Бонапарт и Евгений Богарне, или из родственников членов Директории, таким, как Мерлен, подобные рискованные задания никогда не поручались. Остальные адъютанты, Лавалетт и Дюрок, несомненно, находились в разъезде. Но тогда, несмотря на все усилия апологетов Наполеона, неясна роль остальных адъютантов – Круазье и Жюно. Правда, из одного документа, кажется, получается, что Круазье как раз в этот день выехал в Александрию, но Бурьен, секретарь и друг Бонапарта, утверждает совсем обратное. Бурьен ясно пишет, что Круазье был тогда в штаб-квартире, что именно он обратил внимание Бонапарта на состояние здоровья Сулковского и даже получил разрешение заменить раненого товарища, но «Сулковский уже уехал». Что касается Жюно, то один из историков старается внушить, что он не годился для этого задания из-за своих «средних умственных способностей». Но это звучит уже юмористически. «Средние умственные способности» Жюно, которые якобы были причиной отвода его кандидатуры в командиры разведки, не помешали впоследствии Наполеону сделать его сановником империи, командующим армией и самостоятельным руководителем португальской кампании.
Удивляет и то, что Бонапарт, хорошо зная, каким опасным и важным является задание Сулковского, выделил ему такой жалкий эскорт. Я считаю, что малочисленность эскорта уже тогда должна была вызвать разные нарекания и подозрения. Об этом свидетельствуют поразительные противоречия, которые выявляют в этом деле исторические документы. По свидетельству адъютанта Лавалетта и секретаря Бурьена, Сулковского сопровождали пятнадцать кавалеристов. Из этих показаний, вероятно, прямо или косвенно почерпнул свою информацию Ортанс Сент-Альбен. Бонапарт в рапорте, посланном Директории, и в коммюнике, помещенном в газете «Курьер де л'Эжипт», вообще не называл численного состава эскорта. Но назавтра после подавления восстания он записал: «Сулковский во главе
Все приведенные выше сомнения и неясности позволяют считать, что стремление Ашкенази определить сведения Ортанса Сент-Альбена как «сказку» и «неуклюжий вымысел» было, пожалуй, слишком опрометчивым. Куда больше меня убеждает мнение других французских и польских историков (а среди них и Скалковского), что Сент-Альбен просто записал версию, бытовавшую в кругах, враждебных императору. Но это еще отнюдь не означает, что версия была неправдивой.
Сам ход роковой рекогносцировки, проводимой Сулковским, полнее всего передает реляция генерала Рейбо, совпадающая, впрочем, с показаниями других штабистов Восточной армии.
«Командир бригады Сулковский выехал на рассвете с небольшим отрядом разведчиков ознакомиться с дорогой, ведущей в Бельбес. Задание он выполнил благополучно… Рок ужасно и неумолимо подстерегал его у ворот Каира. Он уже собирался въехать в город через ворота Баб-эль-Наср, когда взбунтовавшееся население этого предместья преградило ему дорогу. Слишком отважный, чтобы считаться с неприятелем, молодой поляк устремился на них со своим жалким конвоем; он уже проложил саблей путь через плотную толпу, когда его конь, поскользнувшись на трупах, упал и скинул его с себя. У Сулковского, еще не оправившегося от недавних ран, не было ни времени, ни сил, чтобы подняться. Толпа обрушила на него свою ярость, и он был растерзан, прежде чем разведчики подоспели на помощь…»
