В двадцать три года я остался совсем один, без образования, без документов, без постоянной работы, без понятного окружающим прошлого, то есть без «официальной» биографии. Занимался чем придется в качестве фотографа или красильщика, но не мог ни заработать как следует, ни найти применение моим способностям. Диплома о высшем образовании не было, и никаких подтверждений длительного профессионального стажа тоже.
Из прежних друзей никого не осталось рядом, поэтому, спасаясь от одиночества, я ушел с головою в творчество, самозабвенно увлекся искусством фотографии. Каждую ночь забирался на новую крышу и оттуда любовался спящим Парижем, подбирал натуру. Так я впервые почувствовал себя художником. Лаборатория фальсификатора превратилась в обычную мастерскую, дело закипело, и понемногу ко мне вернулась радость жизни.
Появились новые друзья. Кто-нибудь из них непременно сопровождал меня во время ночных вылазок. Чаще других – Эрвин Прайс, молодой венгр, давний участник Профсоюза рабочих-иммигрантов, такой же одержимый фотограф. Однажды его жена пригласила меня на ужин, и в их доме я познакомился с очаровательной юной студенткой Жанин. Все ее родные, польские евреи, погибли в концлагерях. Уцелели только они с сестрой благодаря гениальной интуиции родителей: те заблаговременно устроили дочерей нянями в многодетные немецкие семьи.
Через несколько месяцев мы с Жанин поженились. В 1950 году у нас родилась дочь Марта, а еще через год – сын Серж. К сожалению, наш брак быстро распался. Мы прожили вместе всего два года. Помимо любви необходимо взаимопонимание, а взгляды на жизнь оказались у нас слишком разными. Поэтому я вернулся на брезентовую раскладушку, в лабораторию на улице Экос, к своим реактивам и аппаратам.
Следующие годы прошли в суете и неразберихе. Я часто менял работу, жилье, рядом все время оказывался кто-то новый. Честно говоря, привыкнуть к «нормальной» жизни мне как-то не удавалось. Все не мог отделаться от детства, оборванного войной, воспоминаний о Дранси, о тех, кого я не смог спасти, о долгих годах напряженного труда в подполье. Бесчисленные погибшие приходили ко мне в кошмарах, я был не вправе забыть, оставить их в прошлом.
Зато в плане профессии мне наконец повезло, началась белая полоса. Меня приняли в большую фотостудию специалистом по макросъемке. Теперь я делал декорации для кино. Свободный, независимый, общался со многими режиссерами и художниками, таскал с собой повсюду камеру с широкоугольным объективом, 18 × 24, сам снимал, сам проявлял, сам печатал и даже сам монтировал декорации на съемочных площадках. Однажды мне выпала честь работать с выдающимся художником-постановщиком Александром Траунером, который оформил лучшие фильмы Марселя Карне: «Набережная туманов», «День начинается», «Дети райка».
Но ремесленное однообразие всегда меня утомляло. Мне по-прежнему хотелось осваивать что-то новое, неизведанное, преодолевать технические сложности, экспериментировать.
Постепенно я стал самостоятельным, начал работать на себя. Первый мой наниматель в тот период – Анатоль Копп, архитектор-урбанист, убежденный марксист. С его легкой руки я напечатал множество фотографий большого формата для стендов на предприятиях, для витрин. Оформлял павильоны на празднике газеты «Юманите» и исторические выставки на темы, которые всерьез увлекли меня: история Парижской Коммуны, жизнь Ромена Роллана, будни шахтеров, добывающих уголь на севере Франции.
Позднее я занялся репродукцией. Технически работа очень сложная, кропотливая, трудоемкая. Именно такая, как я люблю. Часто сотрудничал с современными художниками. В первую очередь с латиноамериканцами, которые увлекались абстрактной и примитивной живописью, кинетическим искусством, геометрией и оптикой. К сожалению, теперь лишь немногие знают картины Освальдо Вигаса, Яакова Агама, Хесуса Рафаэля Сото, Кармело Арден-Куина, Антонио Азиса, они больше не популярны. Замечу в скобках, что мои труды они редко оплачивали, точнее почти никогда, но я охотно прощал их.
