В ответ она лишь взмахнула пушистыми ресницами. И вот мы отправились в путь на малолитражном «рено». Ставили палатку в самых живописных уголках, в гостиницах не нуждались. Ранним утром, отсняв положенное по контракту количество фотографий, я весь день водил Сару Элизабет по городам и предместьям, показывал достопримечательности и прекрасные пейзажи. Она сама восхищала меня больше всего вокруг. Отсутствие комфорта нисколько нас не смущало. Впервые я был абсолютно безоблачно счастлив, пребывал в полнейшей гармонии с другим человеком. Мы понимали друг друга без слов. Я научил ее фотографировать. Она писала потрясающие портреты и делала украшения в африканском стиле. Свобода, творчество, беззаботность – что может быть лучше? Денег не хватало, но это ерунда. Жизнь странствующих художников пришлась по душе нам обоим. В тишине и покое мы работали рядом, не мешая друг другу. Вечером, а иногда и всю ночь напролет строили смелые планы на будущее. Мечтали, что прославимся во Франции и в США. Представляли славные личики наших будущих детей. Шутили. И я позабыл о парижских буднях, делах и заботах. О политике, о войне и мире.
Два года мы прожили вместе с Сарой Элизабет, то путешествовали, то возвращались в Париж. И я всерьез задумался об отъезде в Соединенные Штаты. Даже уведомил основного работодателя о своем намерении. Тот всячески пытался меня отговорить, но сдался в конце концов и преподнес мне нежданный подарок: выхлопотал стажировку в американском филиале фирмы с перспективой зачисления в постоянный штат сотрудников.
Сара Элизабет уехала первой, соскучившись по семье. Мы договорились, что я последую за ней через четыре месяца, в начале 1958 года, когда улажу все дела, распродам и раздам друзьям имущество. Я всем объявил, что уезжаю. В Америку. Навсегда.
Четыре месяца – немалый срок. Поначалу все ахали, поздравляли меня, подбадривали, грозились: «Непременно тебя навестим!» Но потом жизнь вошла в привычную колею, и политика заслонила все остальное. Между тем война в Алжире разгорелась еще сильней. Я сострадал алжирцам, но по-прежнему не знал, чем помочь.
Отзвуки войны докатились до Франции. Парижане ощутили на себе последствия алжирской драмы. Полиция устраивала бесконечные облавы и проверки, охотилась на цветных. Тогда у меня еще не было друзей-алжирцев, однако все мои латиноамериканцы жаловались, что их, черноволосых и смуглых, постоянно задерживали. Разве я мог стерпеть, чтобы французские власти преследовали представителей других народов за отличия во внешности, будто нацисты евреев в годы оккупации?
В конце 1957 года в газетах появились первые статьи о чудовищных пытках, которым подвергали алжирцев французские военные и полицейские. Мы и прежде слышали о таком. Но теперь речь шла о постоянной практике, не об отдельных злоупотреблениях. Некоторые достойные представители генералитета подали в отставку, не желая стать причастными к преступлениям. Каково было нам, участникам Сопротивления, видеть, что наша родина перенимала опыт у гестапо? Жертвы другие, методы все те же. Неправдоподобное «самоубийство» адвоката Али Буменджеля[37], таинственное «исчезновение» математика Мориса Одена[38] окончательно убедили нас в том, что власти в Алжире безнаказанно пытали и убивали людей. К тому же свирепствовала цензура. Стоило кому-то написать хоть строчку в поддержку алжирцев, о независимости, неподчинении властям, о диссидентах и дезертирах, как его мгновенно арестовывали, дом обыскивали, все рукописи изымали и уничтожали. Меня страшила судьба молодежи. Если ты не желал идти против совести и дезертировал, тебе грозило пожизненное заключение. Еще хуже все оборачивалось для тех, кто не решался сопротивляться системе. Что их ждало? Кем они стали? Карателями, палачами? Или героями, посмертно награжденными за службу родине? В любом случае Франция напрасно приносила в жертву своих детей: Алжир был для нее потерян уже давно.
В то время я стал завсегдатаем кафе Монпарнаса и бульвара Сен-Жермен. Слушал латиноамериканскую музыку в «Эскаль», пил кофе в «Дю Флор», в «Селект», в мартиникской «Ля Рюмри», а чаще всего в «Олд Нейви», куда забегали пообщаться многие интеллектуалы – режиссеры, критики, журналисты. Здесь я сидел каждый вечер после восьми за одним и тем же столиком. Сюда мне звонили по телефону, сюда приносили почту, сюда приходили мои деловые партнеры, а также друзья, в большинстве своем кинематографисты и художники. В «Олд Нейви» постоянно бывали писатель Жорж Арно, драматург Артюр Адамов, разные самоуверенные честолюбивые нищеброды и красивые девушки. События в Алжире всем нам не давали покоя, мы рвались в бой, страстно спорили, что нужно делать, но не делали ничего путного.
