– Дело осталось теперь за малым: разнести в пух и прах эти чертовы проливы!
– Желаю видеть вас бароном Дарданельским и да хранит господь наш Юнион Джек! Задайте жару этим бедуинам, а заодно подпалите и их осиное гнездо – Истамбул! – напутствовал на прощание вице-адмирала адмирал.
Спустя день, 100-пушечный "Ройял-Джордж" отделился от главных сил флота и на всех парусах поспешил к Дарданеллам. По пути Дукворт присоединил к себе еще два линкора "Виндзор-Кастл" и "Рипалс". На Мальте корабли сделали остановку. С подошедших барж торопливо перегружали пороховые картузы и ядра. Там же к эскадре присоединился и 74-пушечный "Аякс", ранее покрывший себя заслуженной славой при Трафальгаре. Сам Дукворт встретился с прибывшим на Мальту российским послом Италийским. Тот посвятил вицеадмирала в последние новости турецкой политики. Выслушав все внимательно, Дукворт самонадеянно хмыкнул:
– Турецкую проблему решат только английские пушки!
Италийский был более осторожен.
– Поживем, увидим! – заметил он.
Тем временем события в Константинополе продолжали развиваться все стремительнее. Истерия турок, казалось, достигла высшего предела. Толпы фанатиков грозили штурмом взять враждебные посольства, вырезав всех, кто там находится. В одну из ночей тайно пришлось бежать из Константинополя на своем фрегате английскому послу Эрбетноту. Совершенно случайно посол узнал, что не слишком – то щепетильные в вопросах дипломатии турки готовятся захватить его в плен вместе с фрегатом.
На выходе из пролива фрегат "Эндимион" присоединился к английской эскадре. Встретившись и отобедав с Дуквортом, да внимательно оглядев при этом качавшиеся на якорях громады линкоров, Эрбетнот немного повеселел:
– Теперь я верю, что отомщу туркам за все нанесенные унижения!
– Вне всяких сомнений! – поддержал его вице-адмирал. – Я поступлю с Константинополем так же, как некогда лорд Нельсон поступил с мятежным Копенгагеном! Хорошая бомбардировка быстро приведет турок в чувство!
– У меня и имеется инструкция требовать у султана сдачи всего турецкого флота и морских припасов, во-избежании их использования в интересах французов! – заявил Эрбетнот вице-адмиралу.
– Полученные мною инструкции говорят то же самое! – кивнул Дукворт, поднимая бокал с черным кипрским вином. – Мы будем решительны и беспощадны в своих требованиях! Прозит!
В кают-компаниях английских кораблей офицеры в те же минуты поднимали свой традиционный тост:
– За чертову войну и за сезон морской болезни!
Английский флот приступал к одной из самых бесславных экспедиций за всю свою историю. Впереди были Дарданеллы…
Париж внимательно следил за военными приготовлениями России и Пруссии, прекрасно понимая, против кого в скором времени будет обращена военная мощь этих стран. Газеты на эпитеты не скупились. Новая европейская война была на устах у всех.
– Этим тугодумам мало прошлой порки? – обменивались последними новостями парижские прачки, разнося по утрам накрахмаленное белье клиентам. – Пусть наш храбрый Бонни всыплет этим засранцам еще разочек!
В мясных рядах были куда более категоричны:
– Бонни разделается со всей этой сволочью точно так же, как я сейчас топором с этой хрюшкой! Га-а-ах!
От страшного удара куски свинины разлетались во все стороны.
– Это второй Ульм! – хохотали мясники. – Га-а-а-а-ах! А тут и Аустерлиц!
В парижских салонах вовсю с упоением рассказывали анекдоты о трусливом бегстве двух императоров русского и австрийского, ругались, кто бежал быстрее…
– Нам следует заводить собственных казаков! – острил в кругу дам ослепительный Мюрат. – Моя кавалерия не в силах догонять и вылавливать эти вечно удирающие толпы!
Дамы смеялись. В моду входила прическа "утро Аустерлица" и томный зовущий взгляд, именуемый кокотками "стыд Ульма".
Впрочем, противная сторона в долгу тоже не оставалась. В Петербурге отныне при слове Наполеон плевались даже последние торговки и кучера. Старухи шикали при его упоминании, как шикали при упоминании вслух имени диаволова.
– Ты, Митрич, налей-ка мне водки в долг! – цеплялся к трактирщику испитый пьянчужка. – Я те, не Наполивон какой, вот крест, все возверну!
– Энтой бестии я б и за целковый не налил бы ни в жисть! – плевался трактирщик, оглаживая сивую бороду. – А тебя так и быть уж уважу!
Станционные смотрители вывешивали у себя на стенах наполеоновские портреты.
– Зачем тебе сей аспид проклятущий? – спрашивает, бывало непонятливый проезжий.
На такого смотритель смотрел, как на младенца сущего:
– А вдруг сей прохвост проезжать мимо меня станет, да еще по подложной подорожной? Я тогдась на картинку-то гляну, злодея опознаю, да сдам околоточному! Будет мне за то медаль на ленте анненской да от мужиков уважение!
– А-а! – стучал себя по лбу недогадливый проезжий чин. – Я-то думаю, и чего ты ко мне все приглядываешься?
На офицеров в те дни смотрели с презрением не скрываемым.
