– Что же ты, Егор надрался так! – высказал Броневский своему подчиненному, когда тот немного пришел в себя от тряски на осле. – Я же тебя предупреждал!
– Никак нет, ваше благородие! – отвечал тот с обидой в голосе. – Честь моряцкую не посрамил! Все что не подносили, все до дна осиливал!
К вечеру путники были в Цетинском монастыре. Лежащий среди зелени и садов монастырь напомнил нашим путешественникам окрестности родной Москвы. В Черногории нет городов. Все живут в малых селениях, расположенных преимущественно в долинах возле рек. А потому и столица у них монастырь. Там хранятся все сокровища маленького и гордого народа, охраняемые зубчатыми стенами и несколькими пушками. Там живет митрополит. Там собирается народный сейм. Все важнейшие вопросы решаются при стечении всего народа, собирающегося на обширном лугу подле монастыря.
Монахи, которых Володя Броневский увидел неподалеку от монастыря, были с ружьями и саблями на поясе. Выслушав, кто к ним приехал, они с радостью проводили гостей до монастыря. Лишь зайдя в ворота, монахи сняли оружие. Монастырская братия принимала прибывших весьма радушно. С удовольствием показали мичману свято хранимые грамоты всех российских императоров и императриц, начиная с Петра Великого и многочисленные подарки, среди которых выделялся образ Божей Матери обложенный бриллиантами и жемчугами – дар Екатерины Второй. Затем принесли святцы. Монахи поинтересовались, не Киевской ли они печати?
Священные книги, издаваемые в Киеве, почитаются на Черной Горе превыше всех иных, которым здешние монахи не доверяют.
– Киевской! – подтвердил Броневский, глянув на клеймо типографии и начал читать вслух.
– Вот и хорошо! – обрадовались монахи, – А то мы сомневались!
Чтение святцев собравшиеся слушали стоя. Затем была общая трапеза, прощание и обратный путь с Черной Горы к морю.
Итог своим впечатлениям мичман Броневский подвел следующими словами: "Я видел Спарту, видел в полном смысле слова Республику, Отечество равенства и истинной свободы, где обычаи заменяют закон, мужество стоит на страже вольности, несправедливость удерживается мечем мщения, удивлялся возвышенности духа, горделивости и смелости этого народа, которого имя наводит страх всем их соседям. Образ же их жизни, неиспорченность нравов и отчуждение всякой роскоши, истинно достойны всякой похвалы. Три дня проведенные мною между ними, я так сказать, перенесен был в новый мир и познакомился с предками моими 9-го и 10-го столетия, видел перед собой простоту патриарших времен, беседовал с Ильею Муромцем, Добрынею и другими богатырями нашей древности. Простота характера, жестокость противу неприятеля, побуждает их вести беспрерывную войну противу всех соседей, ибо, довольствуясь своими произведениями и не имея в них надобности, находят для себя оную полезным упражнением. Сей обычай, проистекающий от обстоятельств, перевешивается чистотою нравов, повиновением к родителям и семейственным счастием…"
В Катторо Броневского уже ждала испуганная его долгим отсутствием Мария.
– Ну, вот я и вернулся! – сказал Володя девушке, снимая с пояса надоевшую за дни поездки саблю.
– Спасибо! – ответила та и зарделась румянцем.
– За что спасибо?
– За то, что вернулся!
Со взятием французами Рагузы, расклад военных сил в Далмации резко изменился, причем, увы, не в пользу России. Дело в том, что генерал Лористон помимо занятия одного из лучших стратегических пунктов имел под своим началом уже полнокровный двадцатитысячный корпус. У Сенявина было, по- прежнему, всего лишь несколько далеко неполных полков да малоорганизованные, хотя и храбрые отряды черногорских и бокезских ополченцев. Но война продолжалась, а потому теперь российскому командующему надо было думать, что делать дальше.
– Что ж, – рассуждал он, сидя в каюте "Святой Елены" сам с собой, – Из Триеста нас вышибли "друзья", из Рагузы враги. Что у нас теперь, Корфу, но этот остров далеко от побережья и годиться лишь как тыловая база. Бокко-ди-Катторо, но Лористон уже наверняка примеривается и к ней! Что же тогда остается нам, а остается одно драться до последнего за Коттаро! Иного просто уже не дано! Единственно, в чем мы превосходим французов, так это во флоте, а потому войну с Лористоном и начнем с самой тесной морской блокады Рагузы. Посмотрим у кого крепче нервы и больше терпения!
Опасался не без оснований, Сенявин и новых политических колебаний Петербурга. Это тоже заставляло действовать быстро и решительно. А потому, еще не дойдя до Коттаро, вице-адмирал уже завернул несколько фрегатов и бригов к Рагузе.
– И чтобы мышь туда не проскочила! – велел их командирам.
– Уж в этом будьте уверены, ваше превосходительство! – заверили те своего командующего. – Придется французам попостится изрядно!
Едва же Сенявин прибыл в Катторо и сошел на берег, как ему вручили гневное послание Лористона, где французский генерал упрекал Сенявина в жестокости… русских солдат! Вице-адмирал был просто ошарашен посланием:
