За восемь дней пути до Иркутска все темы для разговоров были многократно повторены. Лыкова беспокоили события на Балканах. Он выходил на больших станциях и смотрел телеграммы информационных агентств. Австрияки обвиняли в убийстве эрцгерцога сербскую разведку и готовили какую-то подлянку в качестве возмездия. В армии отменили отпуска и начали потихоньку призывать запасных. Венская пресса наливалась злобой в отношении «конокрадов с Нижнего Дуная». Азвестопуло успокаивал шефа: так уже было в тысяча девятьсот восьмом году во время Боснийского кризиса, и кончилось ничем. Покричат и перестанут…
Сам коллежский асессор в пути интересовался преимущественно буфетом. Старший кондуктор заранее собирал с пассажиров первого класса заявки, что они желают съесть на обед, и телеграфом отсылал их на станцию, где предполагалась длительная остановка. Меню у всех буфетов было примерно одинаковое: щи и борщ на первое, жаркое и курица на второе. Отличались лишь напитки, их-то помощник и изучал особенно тщательно. Еще сыщики наладились пить из бочонка, подаренного Аванесяном, три раза в день: перед завтраком, перед полуденным сном и после ужина. Завтраки и ужины предлагал вагон-ресторан, правда исключительно в виде холодных закусок. Выручал самовар, который у буфетчика всегда был наготове.
Сергей всю дорогу много и охотно рассуждал на тему, что он сделает, когда разбогатеет.
– Тут же выйду в отставку, – начинал он мечтать каждое утро. – И уеду в Одессу – от вас, от начальства и от бандитов. Так и знайте.
– Со скуки вернешься назад через полгода, на коленях будешь умолять, чтобы тебя взяли обратно тем же чином, – подначивал его Алексей Николаевич.
– Ни за что! Плохо вы меня изучили! Зачем служить этим идиотам, если у тебя в банке сто тысяч?! Открою ресторан на Французском бульваре и назову его «Веселый уголок». Тьфу на службу…
После обеда и очередной порции коньяка настроение у коллежского асессора менялось. Он заводил другую песню:
– Можно со службы и не уходить, конечно. Ресторан открою, но в Петербурге, на Итальянской. Именоваться он будет скромно, однако завлекательно: «Зайди и узнай!» Каково, Алексей Николаич?
– Лучше «Одиссей и нимфы», – предлагал Лыков, тоже приложившийся к волшебному бочонку.
– Почему нимфы? – удивлялся помощник.
– Как почему? Ты же заведешь у себя узкий круг жриц любви, как во всех первоклассных ресторанах. Иначе прогоришь.
– Машка не позволит, она у меня ревнивая, – возражал Сергей.
До ужина, с перерывом на полуденный сон, они спорили о названии ресторана на Итальянской. Проехав Пермь, сошлись на коротком «Заходи!». Но чтобы на вывеске был Одиссей – знак того, что хозяин заведения грек.
Еще на каждой станции Азвестопуло выскакивал из вагона и смотрел на вокзальные часы. Они до самого Владивостока выставлялись по времени Петербургской обсерватории. Сергей спешил к жандарму и по его часам переводил стрелки своего хронометра. При этом всякий раз хвалился служивому, что бимбары[39] наградные, с монограммой министра внутренних дел.
На четвертый день курьерский миновал станцию Уржумка с ее пирамидой, на одной стороне которой было написано «Европа», а на другой «Азия». В Уржумке адвокатский коньяк кончился, и сыщики стали чаще навещать буфет.
После Томска у Сергея появилось еще одно занятие. Он высчитывал, сколько верст они уже проехали, умножал на свои коллежско-асессорские семь с половиной копеек и получал цифру прогонных. Чем больше сыщики удалялись от столицы, тем грек делался веселее…
Когда подъезжали к Иркутску, Азвестопуло согласился остаться на государственной службе, а ресторан записать на жену. Дело теперь было за малым: найти бандитский прииск, перебить всех злодеев и захватить хищническое золото. Оставшись при этом в живых…
В столице генерал-губернаторства командированные не пробыли и сутки – сразу с вокзала отправились в крепком ямщицком тарантасе в Качуг. Это большое село Верхоленского уезда целиком занималось обслуживанием судоходства по Лене, а зимой мужики строили барказы. Двести шестьдесят верст от Иркутска промчались с ветерком за двое суток. Лыков торопил возницу и не скупился давать на водку, когда на станциях меняли лошадей. Мимо тянулись унылые бурятские селения, уставленные домами с плоскими крышами, при которых не имелось ни садов, ни огородов – только загоны для скота. Между ними попадались русские деревни с красивыми деревянными храмами и золотыми шарами в палисадниках. Особенно понравилась Лыкову церковь в селении Оёк, с куполом в форме бурятской юрты.
В селе Баяндай, ровно посредине Иркутско-Качугского тракта, командированные остановились на ночлег. Хорошо закусили в одном из четырех трактирных заведений и заняли дворянскую комнату на почтовой станции. Открытый лист, подписанный премьер-министром, распахивал любые двери. Движение к реке было очень оживленным, торговцы спешили завезти товары на север до зимы; караваны груженых телег встречались чуть не на каждой версте.
