Нет, он не жалел о том, что его вдруг так понесло на откровенность. Наконец-то сказал Виктории то, что давно должен был сказать, но в силу своей слабости произнести не мог. Она была поражена в самое сердце, и мысль об этом доставляла ему сейчас нездоровую радость. Его жена в своей жизни привыкла слышать лишь дифирамбы, пускай хоть теперь поймет, что она может вызывать у окружающих чувства совсем другого рода. Соболев на секунду задумался, не пытается ли сейчас взвалить на Викторию свои проблемы, но тут же сердито остановил себя. Он всю жизнь думал только о том, как соответствовать жене. Как себя вести, чтобы быть принятым ее родителями, их знакомыми. Но сейчас наступил предел. Аркадий чувствовал, что в нем что-то надломилось. Но в каком-то смысле ему стало даже проще. На него повесили ярлык насильника и негодяя. А кто будет ждать от пропащего человека выполнения всех незыблемых правил и соблюдения приличий, принятых в хорошем обществе?
Он вернулся домой, когда Виктория уже спала.
На следующий день, не сказав ему ни слова, жена собралась и уехала в университет, не спрашивая его, на какое время назначено заседание. Аркадий решил, что и к лучшему. Принял душ и переоделся в ту одежду, которую ему подготовила супруга.
Идти одному в суд было непривычно. Он словно лишился вдруг опоры. Раньше, сидя в зале на скамье подсудимых, Аркадий спиной чувствовал ее присутствие, и это ощущение придавало ему силы. Но теперь его злила собственная зависимость, а еще больше злил тот холодок страха, который помимо воли охватил его сердце, парализовал волю.
«Черт! Еще немного, и я превращусь в бабу», – с досадой подумал Соболев, подходя к залу. Волноваться не было никаких оснований. Сегодня должны допросить еще нескольких свидетелей обвинения. Дубровская говорила, что они не подошли даже к середине процесса и что до заключительных речей прокурора и защитника пока далеко. Тем более – до приговора. Тогда откуда у него эта непонятная оторопь, словно именно сегодня решается его судьба?
Аркадий с раздражением подумал, что во всем виновата, конечно, Виктория, которая своей мелочной опекой превратила его едва ли не в тряпку. Он был несказанно рад, когда секретарь объявила, что начало процесса задерживается. Причину не сообщили, но, впрочем, ему было и неинтересно. Будь бы его воля, он до конца дня сидел бы здесь в коридоре, на одной скамье с Дубровской, и слушал длинные истории из ее адвокатской практики.
В конце концов их все-таки завели в зал.
– Судебное заседание откладывается ввиду болезни потерпевшей, – сообщил председательствующий. – Она просила не рассматривать дело в ее отсутствие. Но, может быть, у вас будут иные соображения?
Дубровская повернулась к Аркадию.
– Я думаю, ее просьбу нужно поддержать, – сказал тот со столь явной радостью, что все взглянули на него с изумлением. – Женщина болеет, нельзя же ей отказывать в такой малости, – пояснил он чуть менее уверенно. – Ведь для нее это важно.
– Ну, если у защиты возражений нет, суд постановляет судебное заседание отложить…
У Соболева было такое чувство, словно ему объявили начало каникул. Он ощущал грандиозное облегчение, хотя и понимал, что перерыв – не более чем временная передышка. Здоровье Кисловой, конечно, улучшится, и процесс пойдет своим чередом.
– А что будет, если она вдруг умрет? – спросил он Дубровскую, и та «утешила» его, сказав, что в его жизни ничего не изменится.
«Черт с ней, пусть живет», – решил про себя Соболев. Но, выходя из здания суда, все же подумал: что ж такого могло приключиться с вредной бабой, что она даже не смогла прийти в суд?
Идти ему было решительно некуда. Дома его так рано не ждали, да и объясняться с Викторией совсем не хотелось. К друзьям его тоже не тянуло. Он не способен был говорить сейчас на отвлеченные темы. Весь его мир сузился до размеров судебного зала, и все то, что выходило за пределы процесса, казалось ему мелким и несерьезным. О чем он будет говорить с приятелями? О женщинах? Не дай бог! У него, кажется, успела выработаться аллергия на весь слабый пол. Кажется, их создал Господь специально для того, чтобы доставлять мужчинам как можно больше неприятностей! Говорить о музыке, кино и автомобилях тоже не хотелось. Какое ему дело до преимуществ последней модели «Лексуса», если на зону его повезут в обыкновенном милицейском автозаке? Оставалось только колесить по городу и кружками пить черный кофе. Хотя был еще один вариант…
Соболев сразу и не понял, куда он направляется. Вернее, считал, что едет куда глаза глядят. Шумные проспекты остались позади, центральные кварталы уступили место спальным районам. Рассосались дорожные пробки, и ехать стало легче. Нужная ему улица находилась на самой окраине, там, где на многоэтажные дома налезал частный сектор. Дом под номером семнадцать стоял на отшибе. Окнами в березовую рощу. Здесь дышалось свободнее, а малышня вовсю каталась на санках, не боясь попасть под случайный автомобиль. Должно быть, люди сюда добирались только на автобусе.
