Роберто рассказал, что приходили в магазин и допрашивали, но он, хоть убей, не знал, что это за девочка, с которой я уехала на арендованной на его имя машине.
– Что у тебя за игры, Кэт? Ты совсем больная на всю голову? Ты хоть представляешь, сколько тебе светит за кражу ребенка?
– Роб, если я не могу пройти, дай мне с собой, пожалуйста.
– Деньги давай.
Денег у меня уже не было, но я без колебаний сняла сережки – единственное оставшееся украшение, которое когда-то подарил мне Крис и которое я еще не успела променять на бутылку запретного ликера. Получив взамен стеклянный «абажур» с обжигающей жидкостью, я выбежала за соседний дом и, забившись, как крыса, в угол здания, выхлебала больше половины. Всего пару мгновений, и я вновь почувствовала, как горячий поток обжигает мое тело изнутри и во мне разгорается пламя, обычно разъедающее все тревоги и беспокойные мысли. Но спокойствие, даже сейчас, никак не возвращалось. Если бы я могла вернуться в прошлое, что бы я изменила? В голову пришла Энни, которую я считала даже не подругой и не сестрой, а идолом в женской плоти, полностью перевернувшим мою жизнь с ног на голову. Если бы не ее появление на последнем курсе, я бы спокойно с отличием окончила год, работала юристом, пусть даже в небольшой фирме, не познакомилась бы с Кристианом, в мои сны не ворвался бы образ идеальной девочки, о которой я не переставала мечтать, и для меня полупустая бутылка не была бы дороже всех прожитых воспоминаний. Значит, все, что было в моей жизни, ничего не стоит? Разве это была моя жизнь?
Почти на автомате я пришла домой вечером, исколесив ногами все знакомые ночные клубы, где мы тусили с Энни, галерею, где я впервые встретила Кристиана, парк у нашей с Энни съемной квартиры и двор дома Криса, у подножия которого я проплакала несколько часов. Во мне не осталось сил, но спать не хотелось, и я ни за что не уснула бы ближайшие пару часов, пока кровь разносила последние обжигающие капли спиртного.
Аэлла, я решила написать тебе в последний раз.
Уходи, уходи из моей жизни. Ты причиняешь боль не только мне, но и людям, которые меня окружают. Я больше не хочу как в тумане следовать за светом твоих глаз и грезить несуществующим счастьем. Ты не даешь мне думать, осознавать, чувствовать и лишь заполняешь все мои мысли только собой. Но так невозможно жить, у меня не осталось больше собственных мыслей, как не осталось близких, которых бы ты могла еще вытеснить из моего настоящего. Ты победила, Элли. Даже не знаю, кем ты была для меня – прекрасным ангелом, ведущим за собой и дарящим надежду, или самим дьяволом, сильнее запутывающим в свои сети и заманивающим в пропасть несбыточных желаний. Я не знаю. Мне известно лишь одно: я должна несмотря ни на что вырвать тебя из своего сердца, забыть, как взрослые забывают детские мечты, переключаясь на что-то другое. Я больше никогда не напишу тебе и постараюсь не вспоминать о девочке, которая приходила ко мне во снах, заставляя верить, что каждое сновидение реально.
Прощай, Аэлла.
Эту запись в моем недописанном дневнике я делаю спустя двадцать пять лет. Кто-то успел достичь совершеннолетия, окончить колледж, мечтая, как и я, о профессии юриста, кому-то удалось прожить лучшие мгновения жизни, наблюдая за тем, как растут дети, с которыми года пролетают как птицы над головой, оставляя в фотоальбоме отпечатки драгоценных дней и памятных событий.
Я же успела пополнить статистику, подтверждающую, что женщины – самая быстрорастущая часть тюремных заключенных в Америке и самая трудноуправляемая. Меня отправили в женскую исправительную колонию штата Огайо, где числится сразу 2600 заключенных – от наркодилеров до убийц, от пожизненно сидящих до смертниц, от впервые попавших сюда, как я, до матерых преступниц. Раньше я представляла себе все тюрьмы наподобие той, что в фильме «Побег из Шоушенка» с Тимом Роббинсом, – с отдельными камерами, более-менее сносными условиями пребывания; я надеялась, что и мне удастся вести затворнический образ жизни, избегая какого-либо общения. Но барак Хейл полностью перечеркнул мои ожидания.
Около двухсот человек в нестерпимо засранной дыре с нескончаемым гулом несмолкаемой бабьей ругани. Сумасшедший дом с утра до поздней ночи со всеми уровнями строгости режима и всего лишь одним принципом: подчиняйся правилам, иначе навлечешь на себя неприятности. Сперва я надеялась, что мне удастся превратиться в серую мышку, которую никто не замечает и на которую никто не обращает внимания; но здесь серых мышек на раз-два растаптывали тяжелым изношенным тюремным ботинком. Как бы то ни было, мне вновь повезло, даже здесь. По воле случая я смогла стать частью псевдосемьи, играя роль племянницы доминантной Дори Терео. Эта пятидесятилетняя заключенная, просидевшая здесь свой первый десяток, удачно выстроила вокруг себя клан из более мужественных родственниц до более уязвимых и нуждающихся в защите представительниц слабого пола, как я.
