Пуля снайпера не только разбила дробовик, но рикошетом ещё и повредила ему шлем. Сначала он голову ломал, отчего по правой стороне монитора затемнение пошло. Пошёл в оружейку, и там старый оружейник Иваныч ему сказал, продиагностировав шлем:
— Трещина от стыка до правого микрофона, под подкладкой её не видно, но проводка порвана. Это не отремонтировать. Только менять.
Новый шлем — дело не шуточное. К ботинкам и то приноровиться нужно, а тут и «глаза», и «уши», и «дыхалка» — всё требует подгонки.
Кому-то монитор пониже нужно, кому-то повыше, каждому нужно звук выставить, микрофоны настроить, с вентиляцией разобраться. И так со всеми системами. Да ещё оказалось, что новых шлемов с размерами Саблина на складе нет. Пришлось брать «БУ» и собирать куски для него из других шлемов. Пришёл ещё один техник, и они втроём полдня занимались сборкой и подгонкой шлема.
Когда он вышел из оружейки да пока искал свою столовую, его взвод уже пообедал. Повара с кухней уехали вперёд, за полком. Он пошёл на первую попавшуюся кухню, сел есть в столовке у пехотинцев. То был Тридцатый пехотный полк. Нормальные мужики оказались, сидевшие с ним за столом солдаты, немолодые, матёрые, из тех, что не первый год на войне, они всё спрашивали, не его ли рота прошла плато и зацепилась за скалы. Он сказал, что его. Дальше говорить не стал. Мог, конечно, расписать, как брал траншеи, да неудобно было хвастаться.
Они и так их роту нахваливали, говорили, что крепкие ребята, видно, в роте, раз дошли до траншей, взяли их, да ещё сами отбили первую контратаку. Он кивал головой, да, ребята у них полку что надо. Это было приятно. Приятно, что твои заслуги признают незнакомые люди, такие, как эти пехотинцы. Уж эти льстить не будут.
— Саблин, — орёт знакомый голос.
Аким оглядывается. Конечно, Юрка. Здоровый, шумный. Пробирается среди лавок в столовой. Мешает людям есть, обращает на себя внимание. Вот всегда он такой.
— Ты где пропадал, полдня тебя ищу, ещё и шлем отключил, чтобы не тревожили, что ли?
— Да нет, — Аким освободил место рядом с собой, — шлем менял, треснул.
Юрка плюхнулся рядом, здоровался:
— Здорова, господа пехотинцы.
Пехотинцы с ним тоже здороваются.
— А мы тебя ищем… Взводный говорит: «Куда делся, иди ищи». Мы ж порцию на тебя взяли, а ты тут объедаешь пехоту.
— Я же взводному сказал, что к оружейнику пойду.
— Забыл, наверное, чёрт старый. Да Бог с ним, ты как? Все говорят за взятие траншей весь взвод к наградам, а штурмовых так и вовсе к крестам представят. — Бубнит Червоненко, да так громко, что, кажется, вся столовка на их оборачивается.
— Сотник приказал Колышеву представление писать, — нейтрально сказал Аким.
— Если крест дадут, то к нему отпуск положен, — мечтательно говорит Юрка. — Эх, хоть на недельку бы на болота вернуться. Хоть отоспаться бы.
Пехотинцы слушают их разговор внимательно. Все хотя отоспаться. Но началось наступление, какой тут сон.
— Эх, не повезло мне… — Опять вздыхает Червоненко. — Жаль, что с вами не попал. А мы там, на склоне, три раза в атаку поднимались. Я мин накапал двенадцать штук. Как китайцы начинали лупить, так ложились и отползали. Жуть. Небо белое от огня как днём, и представь, во взводе ни одного раннего. Справа от нас части наступали, так за одну первую атаку двенадцать человек выбило, медики грузить не успевали, а у нас ни одного. И у пехоты, что за нами шла, ни одного раннего даже. Представляешь, какое везение! А мы-то первые всё время шли, мы мины снимали!
Саблин бросил ложку в пустую тарелку. Посмотрел на радостное лицо своего друга и сказал спокойно, словно о чём-то обыденном говорил:
— Коровин погиб.
Юрку словно выключили, насупился, замолчал. Стал крошки по столу рукой собирать. Конечно, он уже знал об этом, но напоминание о смерти товарища как рукой сняло его весёлость. На Саблина он больше не глядел, и вдруг заговорил чуть раздражённо:
— Ну, доел?
— Доел. — Отвечает Аким.
— Ну, пошли в часть, чего рассиживаешься? Тебя взводный ищет.
Саблин попрощался с пехотинцами, встал из-за стола и пошёл к выходу, Червоненко шёл за ним, неаккуратный, опять мешая людям принимать пищу.
Машины идут на юг, пыль от них в воздухе стоит круглосуточно. Снаряды, мины, снаряды, мины: огромные ящики навалены выше бортов. Патроны в пластиковых коробках, гранаты. Цистерны с водой белые, цистерны с топливом голубые. Фуры с провиантом. Много «санитарок», это грузовики специфические, там баки с биораствором для тяжелораненых, одна машина рассчитана на двенадцать человек.
Машины идут без конца, интервал пять минут, пыль осесть не успевает. Идут днём и ночью.
— Да, — говорит Юрка задумчиво, глядя на бесконечную пыль у дороги, — у кого-нибудь ещё есть сомнения, что Аэропорт нам придётся брать?
Казаки сидят под брезентовым навесом за кривоногим столом. Это их столовая. Смотрят на дорогу.
Если сомнения и есть, их никто не озвучивает. Карачевский, Саблин молчат, курят. Только что пообедали, сил нет болтать.
