Их Вторую сотню выставили в боевое охранение. Стережёт она дорогу. Все понимают, что это так, для вида. Китайцам сейчас не до таких дальних рейдов. Просто сотня понесла очень большие потери за прошедшую неделю. Сотня уменьшилась больше, чем на четверть, вот её и вывели в охранение. Передохнуть.
Их палатки стоят на каменной возвышенности, вдоль дороги, чуть западнее, подальше от дороги метров на двести, казаки вырыли окопы, как и положено с минными полями, вынесенными вперёд детекторами движение и огневыми точками. Там дежурят повзводно. А пока один взвод сидит в окопах, три остальных взвода отдыхают.
Пришёл пулемётчик Каштенков:
— Ну, чего у вас тут? Опять машинками любуетесь?
Он садится на лавку рядом с Карачевским, тот предлагает ему сигарету, но пулемётчик отмахивается:
— Видеть их уже не могу. Вы мне вот скажите лучше, нас пополнять будут?
Вопрос этот всем покоя не даёт. Взвод потерял семь человек. Из пулемётного расчёта в три человек осталось два. Из гранатометного расчёта — то же самое. Снайпер остался без второго номера. Радиоэлектронщика нет. Из четырёх штурмовиков осталось двое. Взвод даже нужное снаряжение и боеприпасы нести не может. Ясное дело, что пополнение необходимо.
— Будут, — говорит Червоненко. — Кто ж за тобой твои ящики будет носить?
Ящики с упакованными в пластик пулемётными лентами страшно тяжёлые. Пулемётчикам всегда нужна помощь. Сами они, расчёт из трёх человек, могут только пулемёт и один ящик патронов нести. А одного ящика патронов, если не экономить, хватит на десять минут боя.
— Да лучше бы попозже, — вздыхает Володя Карачевский.
Все с ним согласны. Все видят этот бесконечный поток машин, что идёт на юг. Все понимают, что там будет. И чем дальше они будут стоять тут, в охранении, и ждать пополнения, тем меньше у них шансов угодить в кровавую кашу, что готовится там, на юге.
— Не надейтесь, — вдруг рушит их надежды Юрка, — вот увидите, нас в самое пекло пошлют.
— А чего нас? — Не согласен с ним Володя Карачевский.
— Да не знаю, — отвечает Червоненко, — просто попомни мои слова.
— Нет, нам и так досталось мало, что ли? — Не соглашается с ним и Каштенков. — Мы уже своё отгеройствовали.
— Вот! Вот поэтому нас в самую кашу и пошлют, — оживился Юрка, — скажут, этим героям всё по плечу. У них получиться. Пусть идут.
— Да брось, — машет на него рукой пулемётчик. — Ну тебя к чёрту с такими пророчествами. Вечно ты, Юрка, каркаешь. Балабол.
— Вот тебе и брось, — говорит Юрка, доставая сигареты. Сигареты него хорошие, офицерские. — Вспомнишь потом мои слова.
— Ладно, ладно, — Каштенков тянет руку к пачке. — Дай-ка офицерскую покурить.
— Вот за «балабола» кури ка свои, а не офицерские.
Юрка скалиться и прячет пачку в карман.
— Вот жмот ты, Червоненко. — Смеётся Каштенков и говорит Саблину: — Чего ты с этим жмотом водишься?
— Со школы к нему привык, — отвечает Аким.
Казаки смеются, а Юрка достаёт из кармана пачку офицерских сигарет и выдаёт всем по одной, в последнюю очередь даёт сигарету пулемётчику:
— На, только за то даю, что ты человек отчаянный, глупый, но отчаянный.
Саблин докурил красивую сигарету и пошёл в палатку. Там хорошо.
Там двадцать семь градусов всего. Там можно скинуть броню и завалился на прохладный брезент кровати. И выспаться по-настоящему, спать не так, как спишь в окопе или в кузове грузовика, а по-настоящему. Почти как дома. Он так и сделал. Снял броню, лёг на свою кровать и закрыл глаза. Тихо-тихо в палатке.
Там за её чуть шевелящимися от ветра стенами, сидят говоруны и спорщики, а дальше шуршат траками грузовики, что везут свой тяжёлый груз на юг. А над головой тихо урчит маленький вентилятор, что достали ловкие руки из старой маски, и приспособили его к охлаждению палатки. Тихо, нежарко, спокойно. Вот и всё, что нужно солдату для счастья.
На ужин, старший прапорщик Аленичев расстарался, была тыква.
Огромные оранжевые ломти жареные с острым салом. Объедение.
И кукурузный хлеб свежевший. А после повар принёс две кружки и поставил их перед Саблиным и Карачевским со словами:
— Это от полковника, за траншею.
Аким и руку не успел поднять, как Юрка уже схватил кружку и стал нюхать содержимое.
— Ну, чего там у них? — Спрашивает радист Семён Зайцев.
— Ну, не водка точно, — размышляет второй номер пулемётчиков Сафронов.
— Кофе, — говорит Юрка и ставит кружку перед Саблиным.
А повар приносит тарелку, на которой лежат кружки свиной колбасы, а так же маленькие бутербродики из хлеба и жёлтого повидла.
— Ишь, ты! — Восхищаются казаки. — Вон значит как.
— Саблин, ты никак в офицеры мылишься. — Говорит радист.
Аким молчит растеряно, смотрит по сторонам, а вот Володька Карачевский сразу хватает колбасу, пробует её.
— Не хуже домашней. — Говорит он и добавляет: — Пробуйте, казаки.
Это угощение не из дешёвых, и у себя в станице казаки такое далеко не каждый день едят. Они скромно берут, каждый по кружочку.
Юрка жуёт свой кусок и сразу критикует:
— Перца-то насыпали, аж вкуса не чувствуется, нет, я дома не так делаю.
