Видимо, мой затрапезный вид доставил ей немалое удовольствие. Она с нескрываемым торжеством перевела взгляд с меня на Семёнова, демонстрируя всем своим видом, что я ей не конкурент. Должно быть, молодая Эвис Крайтон чувствовала себя в присутствии блистательной Джулии Лэмберт примерно так же, как чувствовала себя я сейчас[8]. Полным ничтожеством и убожеством, замахнувшимся на самый ценный реквизит театральной примы. Есть, правда, небольшое различие в наших с Эвис историях. Семёнову моя скромная персона совершенно безразлична. Так что очаровательная хозяйка дома может не беспокоиться на мой счёт и не подстраивать мне виртуозные пакости.
– Алина Рудольфовна, расскажите, какие неприятности вас постигли? – поинтересовался Семёнов, перехватывая и целуя шаловливую ручку, унизанную массивными перстнями.
– Ах, дорогой, это настоящая трагедия! Но что же мы стоим на пороге? Как невежливо с моей стороны. Прости меня, зайчик, это всё от расстройства. Идём в гостиную.
Прима величественно поплыла по широкому коридору, украшенному фресками и зеркалами. Зайчик попрыгал за ней. Я плелась следом.
Просторная гостиная была настоящим раем для сибаритов. Повсюду мягкие диваны и кресла, в которые так и тянуло погрузиться. В углу комнаты на подиуме возвышался рояль «Steinway», который стоил как небольшая квартира в Москве. На стенах висели картины и профессиональные чёрно-белые фотографии, изображавшие одного человека в разных ракурсах – оперную диву Алину Коностову.
Семёнов и Алина Рудольфовна разместились на диване. Парень порывался было усесться в пустующее кресло, но его попытки отмежеваться пресекли в зародыше. В кресло опустилась я. Прима обнимала айтишника за талию и поглаживала по бугристому квадрицепсу. Я сопроводила её жест завистливым взглядом и отвела глаза в сторону. Ну сколько можно? Поняла уже, что вас связывают узы давней дружбы. Стоит ли так часто демонстрировать это?
В гостиной появилась немолодая тётка с простым рабоче-крестьянским лицом, в выражении которого не было ни малейшего намека на уважение к хозяйке дома и её гостям. С таким видом в метро хамят, а не в богатых домах прислуживают. Всё в точности как у Моэма.
Женщина катила тележку с чайным сервизом и яствами. Алина Рудольфовна не доверила помощнице сервировку стола. Отпустила её легким взмахом белой руки и сама расставила приборы, наполнила кружки чаем.
– Не томите, Алина Рудольфовна, – попросил Семёнов, когда кружки опустели и первые пирожные были съедены. – Что всё-таки случилось? Захар Матвеевич сказал, всю необходимую информацию я получу от вас.
– Страшная трагедия, Алёшенька! – голосом, полным наигранного отчаяния и театрального драматизма, произнесла прима Большого театра. – Случай вопиющий и беспрецедентный в своём ужасающем цинизме.
– А конкретнее?
– У меня украли рубиновый гарнитур. Тот самый, что достался мне от прабабки – знаменитой оперной примы Императорского театра. В нем я исполняю партию Флории Тоски. Я подавлена и уничтожена!
– В полицию заявили?
– Естественно. В тот же день, как обнаружила факт пропажи, вчера то есть, я позвонила своему знакомому – Николаю Владимировичу.
Семёнов многозначительно хмыкнул. Николай Владимирович Зеленин был тем самым генералом, который возглавлял Управление.
– Коленька пообещал во всём разобраться. Сказал, что пришлёт самых толковых ребят.
– Надо же! Какое признание со стороны высокого начальства! Обычно он зовет нас дебилами. И это самый ласковый комплимент из тех, которыми господин генерал награждает сотрудников на оперативках. Алина Рудольфовна, придётся всё-таки составить заявление. Дань бюрократии, ничего не поделаешь. Я сам подготовлю бумаги, вам лишь останется их подписать.
– Хорошо, дружочек, – покорно ответила оперная прима.
– У вас есть снимки гарнитура? – я решила вмешаться в разговор, чтобы ускорить процесс расследования.
– Естественно! Вы полагаете, я дура? – прима одарила меня негодующим взглядом и поднялась, пренебрежительно поджав густо накрашенные и качественно обколотые филлерами губы. – Я скоро вернусь, зайчик, – уже более ласково Семёнову. – Не скучай.
Алина Рудольфовна величественной походкой королевы в изгнании покинула комнату.
– Семёнов, – шёпотом обратилась я к напарнику, – у тебя с ней что-то было?
– Афанасьева, – недобро прищурился айтишник, – а не кажется ли тебе, что задавать подобные вопросы бестактно? Личная жизнь для того и называется личной, чтобы в неё не совали любопытный нос всякие пронырливые девицы.
– Надо же! Какие мы скрытные. Помнится, раньше ты не особенно стеснялся. И вываливал одной пронырливой девице грязные подробности своих кобелиных похождений, не интересуясь, желает ли она выслушивать все это. А сейчас вдруг засмущался.
– Не злись, Афанасьева. Тебе не идет. Становишься похожей на хорька.
– Ну, знаешь ли!
