— Если у нас, то по историческим меркам — буквально вчера! — подключилась Ленка, — "Поднятую целину" — в школе проходили? Как на глазах у всей семьи Яков Лукич заморил голодом и жаждой собственную мать — помните? Это 30-е годы ХХ века, если чо… Дедушка полковника Смирнова — прямиком оттуда. Старательный провинциальный карьерист. В армии и спецслужбах — таких как он ценят и продвигают… Опора режима! Это для вас власть — не больше чем "инструмент" решения общественно важных задач. Попользовался, положил на место и вымыл руки с мылом… А "вертикальная" психология — постоянно пытается превратить власть в личный (в идеале наследуемый) "статусный символ", главный инструмент для беспощадного подавления неугодных.
— Галина? — каудильо, как всякий живой человек, не хочет верить в плохие новости… Или — "старости"? — В "Поднятой целине" действительно такое есть? Я в школе сочинения по хрестоматии писал… Не помню.
— Самое начало второго тома… Картинка с натуры… Читала разные социологические исследования. Сравнения нашего "дореволюционного", "довоенного" и "послевоенного" отечественного народного фольклора, на предмет отношения большинства населения к физическому насилию и чужой свободе. Всё печально. Для 90 % отечественного населения венец "патриархальной" житейской мудрости — "За битого двух небитых дают, да ещё и не берут" или "Я начальник — ты дурак". Власть доминанта — в "патриархальной" системе ценностей — абсолютная. Куда там жалким "божьим помазаникам". Шолохов просто напоминил то, о чем всего сто лет назад знали все — жизнь человека в "патриархальной" системе ценностей вещь эфемерная. Пока полезен — живи. Стал ненужен, бесполезен или вреден-опасен — извини. Никакого благородства и гуманизма. Старики, женщины и дети — идут "под молотки" первыми.
— Я процитирую, — чужим глуховатым голосом отозвалась Ленка, — Вам надо…
— "….Яков Лукич тяжело поднялся, снял с сундука небольшой замок, осторожно прошел в теплые сени и замкнул дверь горенки, где была его мать.
Старуха услышала шаги. Давным-давно она привыкла узнавать его по шагам…
Вот и теперь, заслышав его шаги, она спросила глуховатым, старушечьим голосом:
— Яша, это ты?
Сын не отозвался ей. Он постоял возле двери и вышел во двор, почему-то ускорив шаги. Сквозь дремоту старуха подумала: "Хорошего казака я родила и доброго хозяина, слава богу, вырастила! Все спят, а он на баз пошел, по хозяйству хлопочет". И горделивая материнская улыбка слегка тронула ее бесцветные, высохшие губы…
С этой ночи в доме стало плохо…
Старуха — немощная и бессильная — все же жила; она просила хоть кусочек хлеба, хоть глоток воды, и Яков Лукич, крадучись проходя по сенцам, слышал ее задавленный и почти немой шепот:
— Яшенька мой! Сыночек родимый! За что же?! Хучь воды-то дайте!
…В просторном курене все домашние избегали бывать. Семен с женой и дневали и ночевали во дворе, а жена Якова Лукича, если хозяйственная нужда заставляла ее бывать в доме, выходила, трясясь от рыданий. Но когда к концу вторых суток сели за стол ужинать и Яков Лукич после долгого безмолвия сказал: "Давайте пока это время переживем тут, в летней стряпке" — Семен вздрогнул всем телом, поднялся из-за стола, качнулся, как от толчка, и вышел…
…На четвертый день в доме стало тихо. Яков Лукич дрожащими пальцами снял замок, вместе с женой вошел в горенку, где когда-то жила его мать. Старуха лежала на полу около порога, и случайно забытая на лежанке еще с зимних времен старая кожаная рукавица была изжевана ее беззубыми деснами… А водой она, судя по всему, пробавлялась, находя ее на подоконнике, где сквозь прорезь ставни перепадал и легкий, почти незаметный для глаза и слуха дождь и, может быть, ложилась в это туманное лето роса…
Подруги покойницы обмыли ее сухонькое, сморщенное тело, обрядили, поплакали, но на похоронах не было человека, который плакал бы так горько и безутешно, как Яков Лукич…"
— Примерно так, — продолжила филологиня нормальным голосом, — выглядит на практике пресловутая "деревенская духовность"… Она по всему миру одинаковая, кстати… Фильм "Легенда о Нараяме" смотрели? И учтите, что если бы Яков Лукич принял решение убить другого (!) члена семьи — то старушка-мать точно так же восприняла бы это, как должное. Сидела бы за столом, пила и кушала, прислушиваясь, как рядом, запертый в комнате, мучительно помирает от голода и жажды живой человек. Родная кровь (!), что важно дополнительно подчеркнуть. Вовсе не чужак. В мировой культурологии, данная особенность "патриархальной морали" — подчеркивается специально. "Деревенским просто убить человека — мало, им обязательно надо — медленно замучить…"
