Элис, видимо, нравилось слушать себя, и она как бы репетировала свое выступление перед диссертационной комиссией. Вьюгин же пытался высказать то, что ему давно не давало покоя. При всей своей симпатии к Грину, он все-таки считал, что Африка в двух его романах выступает в виде целого ряда декораций: мрачно-загадочных, неприятно-осязаемых, пугающих и даже жестоких. Это просто яркий и выразительный фон и не более того. Он не удержался и закатил целый монолог:
— В “Сути дела” более предметно дана картина жизни в этой британской колонии, там все привязано к месту и времени. В Европе и в Северной Африке идет война, у берегов этой колонии немецкие подлодки топят торговые суда. Допускают возможность вторжения с севера — из французской колонии, которая признает правительство в Виши. А в последнем его романе об Африке? Легко догадаться, что все происходит в Бельгийском Конго, хотя там нет ни одного подлинного названия. Вот некий город с резиденцией губернатора. Прием, на который приглашены местные плантаторы с женами, католический епископ, все, как в старые добрые колониальные времена. А вот когда была написана книга, Элис?
Она слушала Вьюгина с полуулыбкой, он явно ей нравился и его полемический задор тоже, потому что для нее многое было ново. Ее африканские знакомые-мужчины, видимо, попрежнему считали, хотя открыто это и не выражали, что с женщиной о серьезных вещах говорить не стоит. А только о пустяках или на чисто бытовые темы. У них даже есть одна поговорка: “Когда дорога длинная, нет недостатка в разговорах, даже если идешь с собственной женой”.
— Когда она была, примерно, написана, Алекс? Трудно сказать. Первое издание было, кажется, в шестидесятом.
— У писателей такого ранга книги в издательствах долго не лежат. Я думаю, что Грин и написал ее в том же году. А что такое 1960 год для Конго?
— Ох, Алекс, я в политике так слабо разбираюсь.
Вьюгину теперь казалось, Элис дразнит его или же она начинает понемногу пьянеть. Ему почему-то было невдомек, что он интересует ее как мужчина, к тому же из белых, с которыми близкого знакомства у нее еще не было, и ей хотелось заполнить этот досадный пробел в своем опыте. Но в тот момент, скорее всего, ни она, ни он еще не знали, как закончат они этот вечер, хотя человек опытный, пусть даже далеко не провидец, уже мог бы предсказать дальнейшее развитие событий. Вьюгин же все еще не был в состоянии освободиться от беспокоящей его идеи, словно от назойливого комара.
— Элис, когда он описывал в своем последнем африканском романе эту драму в лепрозории при католической миссии, и если это было лето шестидесятого года, то уже была формально провозглашена независимость в Конго. Страна бурлила, как котел на сильном огне, Чомбе требовал отделения Катанги. А меньше, чем через год убили Патриса Лумумбу, главу правительства.
— Об этом я помню, Алекс. Это было ужасно.
— А писатель Грэм Грин, который застал многие из этих событий, упоминает только о каких-то беспорядках в столице, которые затем прекратились. Это у него подается как частный случай. Африканские персонажи в книге — это только прокаженные и санитары. Там нет ни одного образованного африканца, который выражал бы озабоченность тем, что происходит в стране. Но это не значит, что я стал меньше его уважать как писателя.
— Мы можем говорить о том, что и как написано, а не о том, чего автор не написал, — сказала Элис с примирительной улыбкой.
Вьюгин догадывался, что люди редко бывают умнее фраз, которыми покрывают себя как одеждой. И еще он понимал, что не надо затевать слишком уж принципиальный разговор с женщиной, которая интересует тебя не только в качестве собеседника. Людям вообще не следует носиться со своими идеями и принципами, словно с горящими головешками: можно ожечь другого, да и себя тоже. Поэтому разговору не надо давать перерастать в спор. Истина в нем не родится, а досада друг на друга может.
К тому моменту, когда Вьюгин это осознал, к ним и подошел сам хозяин квартиры профессор Хиггинсон, англичанин средних лет, полноватый, редковолосый и уже весьма навеселе.
— Все о серьезном, молодые люди?
Он подумал, что от него, возможно, ждут какого-нибудь значительного высказывания и решил не разочаровывать слушателей. И неважно, свои ли это будут слова или чужие:
— Каждое поколение ставит перед собой задачу что-нибудь да опровергнуть. Я — за некоторую консервативность в науке, которая явно амбивалентна, ибо, мешая прогрессу, в то же время в лучших своих проявлениях стимулирует здоровый скептицизм.
Профессор взял их обоих под руки, подвел к столу и налил в три бокала шотландского виски, добавив немного какого-то сока.
— Я предложил бы всем выпить на брудершафт, хотя мне и не нравится это немецкое слово, но в современном английском языке нет уже местоимения второго лица единственного числа. Оно ушло вместе с эпохой Шекспира. Это не перестает удивлять иностранцев, так как даже к собаке или кошке мы обращаемся, соблюдая грамматическую форму вежливости.
