Шли около часа, пока небо над головой не посветлело. И тайга вроде как поредела – да это пал прошел несколько лет назад, – догадался Блоха.
Тайга стала мертвой, редкие кустики кое-где только пробивались через толстый слой древесной золы. Самые могучие лиственницы встретили смерть от огня стоя, как солдаты, и теперь расчертили небо обугленными ветками. Деревья поменьше частью попадали, частью зацепились за более стойких соседей и превратили кусок тайги в непроходимые дебри. Нет, там не пройти, не спрятаться…
Беглецы потеряли счет времени, они механически переставляли ноги, изредка останавливаясь и прислушивались. Шум погони не приближался, но и не пропадал вовсе. И это лишь добавляло Блохе мрачные предчувствия.
Вот впереди, в просвете между поредевших деревьев, что-то тускло блеснуло. Неужели море?
Блоха еле сдержал порыв побежать вперед, выбраться на опушку. Сделал Соньке знак стоять на месте, оглянулся. Выбрал походящее дерево, сложил мешки, ружье. Начал карабкаться наверх. Саженях[77] на трех остановился, осторожно выглянул из-за ствола: точно, море! Хотел уже крикнуть Соньке, порадовать – и в тот же момент увидел впереди, примерно в полуверсте, сгорбленную фигурку, перебежавшую от одного куста к другому.
Значит, все было напрасным… И сегодня их гнали по звериной тропе прямо на засаду…
Сонька сидела под деревом и, казалось, дремала.
– Вставай, девонька! – Блоха подал ей ружье. – Конвоируй меня к морю!
Мешок с парусом и лопастями он забросил в кусты.
Сонька подняла на него понимающий взгляд, ничего не сказала.
– Пошли, Софья! Солдат увидишь – бросай ружье, подымай руки, кричи, что сдаешься…
– Братцы! – фельдфебель на карачках пробирался вдоль залегшей цепи караульных. – Братцы, сколько же мы мук из-за этих нехристей поганых вынесли! Зуботычин, пинков. Это как же, братцы? Выйдут сейчас из лесу, заарестуем – опять пешком в пост веди! Их высекут, а нам-то за что такие муки? Братцы, пока охфицеров рядом нету – давай-ка их на поражение, залпом!
Роль будильника в выделенной Агасферу казенной квартире исправно исполнял его учитель японского языка, он же телохранитель, камердинер и приставленный для пригляда агент японской разведки Ямада.
Часов у него Агасфер никогда не видел – ни карманных, ни настенных ходиков, ни настольных – что не мешало японцу ежедневно вставать ровно в половине шестого утра и будить весь дом своими гимнастическими упражнениями. Он прыгал и скакал по своей комнате, взбегал по стенам практически до потолка, отчего внутренние перегородки из выдержанной лиственницы глухо гудели, а с потолка решительно всех комнат белым снежком слетал мелкий известковый порошок. В довершение ко всему некоторые из ударов и кульбитов японца создавали резонансные колебания в головной спинке железной кровати Агасфера, отчего металлические шарики, дуги и прочие украшения тоже начинали издавать какие-то звенящие звуки.
Вытерпев первую неделю и выслушав тактичное, но полное ядовитых жалоб пожелание соседки по дому, супруги бухгалтера управления Меркушева, Агасфер попытался умерить пыл Ямады, указав ему на то, что когда-нибудь от его прыжков и ударов рассыплется весь дом. Ямада извинялся, кланялся, обещал умерить пыл, но гимнастические упражнения делать не прекратил, объясняя это непременным атрибутом своего японского бусидо[78]. Более того, он вежливо рекомендовал своему хозяину, Бергу-сан, присоединиться к этим упражнениям, поддерживающим силу духа в каждом мужчине. Агасфер посчитал, что силы духа для изучения японского языка у него вполне достаточно, и от предложения, соблюдая ту же восточную вежливость, отказался.
Видя тщетность своих усилий по обузданию бусидо, он подумал и отправил своему деловому партнеру, приморскому коммерсанту Якову Лазаревичу Семенову, длинную телеграфную депешу с необычным заказом. Заказ был незамедлительно выполнен, и с ближайшим каботажником из Владивостока на имя Берга был доставлен огромный, по размеру стены дома, прочный кожаный матрац, набитый конским волосом. Агасфер велел японцу закрепить матрац на стене и впредь бегать только по нему.
Матрац глушил силу ударов и беготни по нему, но не слишком сильно, однако известка с потолка падать вроде бы перестала. Что же касается проклятой кровати, то она продолжала резонировать при гимнастических упражнениях японца – но к этому времени Агасфер уже свыкся с ранними побудками и даже начал находить в них определенный смысл. Он вставал и шел в столовую, где под непрекращающиеся, слегка приглушенные звуки ударов и прыжков получал от стряпухи свой завтрак – яичницу с беконом и большую кружку кофе с молоком.
