Семь утра, воскресенье, солнце взошло, и жарища явно спадать не намерена. Я шагаю по выжженной тундре Риджентс-парка на север, в сторону Примроуз-вилледж. Если верить моим изысканиям — я по понятным причинам воспользовался компьютером Прю, она же на меня смотрела в некотором изумлении, поскольку остатки верности Конторе вкупе с простительной сдержанностью в отношении моих прошлых грехов не позволяли мне до конца вводить её в курс дела, — мне предстоит увидеть квартал превосходно отреставрированных викторианских особняков с квартирами, обставленными жильцами, что должно было бы меня удивить, так как дипломатическая элита предпочитает устраиваться в непосредственной близости от корабля-матки, а в случае Ренаты это немецкое посольство на Белгрейв-сквер. Но даже в Хельсинки, где Рената была номером два в своём посольстве, а я номером два в нашем, она настаивала на том, чтобы жить подальше и посвободнее от дипломатического сброда —
И вот я вхожу в Примроуз-вилледж. Эдвардианские особняки в пастельных тонах окутаны священной тишиной. Где-то робко прозвонил церковный колокол. Отважный итальянец, владелец кофейни, вертя рукоятку, опускает полосатый навес, который скрипит в такт эху моих шагов. Я поворачиваю направо, потом налево. Впереди Белиша-корт — шесть этажей из серого кирпича в тёмном глухом переулке. Каменные ступени ведут к вагнерианскому арочному портику. Чёрные створчатые двери закрыты для посторонних. Великолепно отреставрированные квартиры имеют номера, но не фамилии. Единственная кнопка звонка помечена «Портье», а воткнутая сверху записка от руки дерзко предупреждает: «Кроме воскресенья». Войти могут только обладатели ключей, а замочная скважина, к моему удивлению, напоминает черенок трубки. Любой конторский взломщик откроет в считанные секунды. Я потратил бы чуть больше времени, но у меня нет с собой булавки. Личинка замка исцарапана от постоянного тыканья.
Я перехожу на солнечную сторону и делаю вид, что изучаю детскую одежду в витрине, а сам вглядываюсь в отражение двустворчатых дверей. Даже в Белиша-корт найдётся жилец, нуждающийся в утренней пробежке. И вот одна створка открывается, но вместо джоггера появляется пожилая пара в чёрном. Надо полагать, идут на заутреню. С криком облегчения я бросаюсь к ним, моим спасителям.
— Забыл дома, простофиля, ключи от квартиры, — объясняю им.
Они смеются. Конечно, с ними тоже случалось — помнишь, дорогой?
Посмеиваясь, они спускаются по ступенькам, а я направляюсь по коридору к последней двери налево, а дальше уже выход в сад. В Лондоне, как и в Хельсинки, Рената предпочитает большие апартаменты на первом этаже с надёжным запасным выходом.
В двери квартиры № 8 есть полированная медная прорезь для писем. На моём конверте написано «Рени лично». Ей знаком мой почерк. Она сама просила называть её Рени. Я просовываю письмо в прорезь, пару раз стучу заслонкой, нажимаю на дверной звонок и быстрым шагом выхожу из дома, а дальше налево-направо, по Хай-стрит мимо кофейни, где машу рукой и говорю «Привет» владельцу-итальянцу, через железные ворота, вверх по склону холма Примроуз, похожего на опалённый, табачного цвета купол. На вершине индийская семья в ярких одеждах пытается запустить гигантского воздушного змея, но ветерка не хватает даже на то, чтобы пошевелить сухие листья, валяющиеся вокруг уединённой скамейки, которую я выбираю.
Прождав пятнадцать минут, я уже готов на всё махнуть рукой. Её нет дома. Она на пробежке, а может, с любовником или культурно развлекается в Эдинбурге, Глайндборне или где-то ещё, где ей нужно помелькать и пожать руки. Может, нежится на любимом пляже на острове Зюльт. И вдруг новая догадка, потенциально куда более тревожная: она была в квартире с мужем или любовником, он выхватил у неё письмо и сейчас поднимается на холм, чтобы со мной разобраться. Но нет, вместо мстительного супруга или любовника на холм поднимается сама Рената: сжатые кулачки бьют по приземистому коренастому телу, короткие блондинистые волосы вспархивают в такт шагам, голубые глаза горят… Миниатюрная валькирия пришла сказать, что эта битва станет для меня последней.
Увидев меня, она корректирует курс, вздымая за собой облачка пыли. Когда Рената подходит ближе, я галантно встаю, но она проходит мимо, плюхается на скамейку и с недовольным видом ждёт, когда я сяду рядом. В Хельсинки она говорила на сносном английском и хорошем русском, но в порыве страсти отбрасывала чужие языки и переходила на родной северогерманский диалект. Уже по первому залпу становится понятно, что её английский сильно улучшился за восемь лет со времён наших свиданий украдкой по выходным в ветхом домике с двуспальной кроватью и деревянной плитой на балтийском побережье.
