Смахивая осколки, Агнес изо всех сил пыталась перевести дыхание. Теперь она точно знала: Бог не имел никакого отношения к свадьбам в Ред-Крике. Мужчины хотели того, что хотели. Вот так вот просто и жестоко. Но слова Джеймсона были еще не самым худшим. Хуже всего было то, что они смеялись.
Агнес попыталась перехватить взгляд Бет, ожидая увидеть ее возмущение. Но та выглядела бесцветной, почти прозрачной, маяча в дверном проеме, словно призрак.
Агнес больше не могла ни молиться, ни думать. Они стояли среди обломков самой ужасной лжи — а мужчины смеялись, не заботясь, что она услышит правду. После стольких лет принудительного повиновения, им было все равно, что она узнает. Они просто ожидали от нее подчинения. И прежняя Агнес так бы и поступила: похоронила это маленькое противоречие в темном грунте своей веры, никогда не вспомнив о нем снова.
Но она изменилась. Чужаки, пространство молитвы, телефон…
Девушка, которая повиновалась без вопросов, была мертва, похоронена на семейном кладбище Кингов. Только одна мысль горела в ее мозгу сейчас — яркая, как полярная звезда:
Покайтесь с совершенным послушанием, и все вы, грешники, будете спасены.
Бет пришла в неистовство, собирая все, что напоминало ей о грехе и Кори Джеймсоне.
Она выбросила шпильки, заколки и даже свой драгоценный лосьон с ароматом ванили в мусорное ведро; затем вырвала страницы дневника и выбросила их в мусорную корзину.
— Бет, ты не должна этого делать, — взмолилась Агнес. — Ты в порядке такая, какая есть.
— Я не в порядке, — взвилась Бет. — Наши люди хотят, чтобы я горела в аду.
— Это просто слова. Жестокие, бездумные слова.
Ей хотелось ударить кого-нибудь.
— Я была неуправляема, Агнес. Почему ты не остановила меня, не помогла мне? Я нуждалась в тебе, а тебя не было рядом!
— Ты переутомилась. Давай я принесу тебе что-нибудь поесть.
— Ты с ума сошла? — закричала она. — Нам полагается поститься.
— Бет, может быть…
— Да что с тобой такое? — Бет не могла припомнить, чтобы когда-нибудь испытывала такую ярость. В груди у нее словно что-то сжалось. — Разве ты не видела записку? Неужели ты не понимаешь?
Слухи не были безобидными. Это были отравленные стрелы, вонзившиеся ей в сердце и наполнявшие ее мучительным ужасом. Она снова и снова чувствовала, как яйцо разбивается о ее лицо. Ей все время мерещилось это уродливое слово — «распутничает».
Знать, что ее ненавидят, отвергают, презирают… девушке хотелось вырвать свои мятежные внутренности и заменить их другими, праведными. Все ее мучительные сомнения в себе поднялись на поверхность, жаля хуже, чем пощечина отца.
Никогда прежде Бет не испытывала такого мучительного чувства ненависти к себе, и она сделала бы все, что угодно, лишь бы заглушить боль.
— Я не буду такой, как жена Лота, — поклялась она. — Я не буду оглядываться назад.
Но тут явилась глупая Агнес, предлагая ей запретный стакан молока.
Она оттолкнула руку сестры, и молоко выплеснулось на пол.
— Что с тобой случилось, Агнес? Раньше ты была такой хорошей. А теперь?
— Ты не должна выходить за него замуж, Бет. Есть другой способ…
— Может быть, мне стоит сказать отцу, что ты уходила по ночам? Держу пари, что это вселит в тебя страх Божий, — рявкнула она.
Глаза Агнес наполнились слезами, и на полсекунды Бет почувствовала жалость и отчаянное желание заключить сестру в объятия. А потом эти грязные слова хлынули обратно в её разум — «Бет распутничала с Кори Джеймсоном» — и следом нахлынула боль. Ее страдания были так велики, что не оставляли места ни для чего другого.
— Просто уйди, Агнес. Оставь меня одну.
Сапоги сестры с сожалением застучали по кафелю. А потом она исчезла.
Оставшись одна на кухне, Бет застонала, как раненое животное. Никакого другого звука, кроме капель из протекающего крана. Даже дети, прятавшиеся в гостиной, на этот раз молчали.
Девушку затопило унижение.
Внезапно она перестала ощущать землю под ногами. Не было больше устойчивости, не за что было держаться. Не имело значения, что она когда-то сомневалась в правоверных и в их Законах. Все, что имело значение — это то, что триста человек желали ей зла, и она чувствовала, что их суждения бьют ее, как камни. Ее душа сжалась, смертельно испуганная и отчаянно ищущая убежища. Все мышцы в её теле напряглись, превратившись в сталь.
— Я только хотела, чтобы меня любили, — прошептала она.
