Это же был день Святого Патрика; и она не сумела прорваться к нам. Наконец Барри говорит мне: «У нас нет выбора, и ты должна действовать. Ты будешь у нас Айн Рэнд». Я ответила, что так не пойдет, потому что я не только не Айн Рэнд, но категорически против всего, что она говорит. Тут он говорит: значит, расскажешь все это в эфире. Ну, и мы целый час даем в эфир мое мнение об Айн Рэнд. Я настаивала на том, что это — удивительная женщина, что я восхищена ею как личностью, однако не согласна с ее философией. Случилось так, что мы с Айн никогда не разговаривали о моем отношении ко всему, что она намеревалась сказать, потому что это не имело никакого касательства к нашим отношениям. Итак, шоу закончено, и в студии звонит телефон. Барри Фарбер говорит мне: «Таня, это тебя».
Я беру трубку, говорю «алло» и слышу голос Айн Рэнд: «Никогда не думала, что вы именно так относитесь к моей работе». Я ответила: «К вашей философии, а не к вашим произведениям. Мне очень жаль, что так получилось». Она самым спокойным образом сказала мне: «Хорошо, вы у меня в долгу. Сегодня вечером вы побывали Айн Рэнд, a в следующий раз, когда в „Плейбой-клубе“ соберутся журналисты, я побуду Таней Гроссинджер». Отказать было невозможно, так что я ответила: «Хорошо».
Однако, закончив шоу, я поняла, что сделала не то, что нужно. Моя работа заключалась не в том, чтобы рассказывать в эфире о том, как я отношусь к объективизму. Я должна была рекламировать ее, а не выкладывать свое несогласие. Но она восприняла этот факт с таким юмором. Она смеялась, хотя могла бы и расстроиться. Но не расстроилась, а сказала мне: «Я тебе отомщу». Но с таким удивительным обаянием. Это было удивительно.
Да, я отнеслась к ней как к интересному писателю. Я прочитала ее книги и сказала ей, что не согласна с ее мнением. И она уважила мое несогласие. Никакого обмена резкостями между нами не было. Она никогда не пыталась переубедить меня. И только однажды сказала: «Знаете, наверно, вам стоит еще раз перечитать все это. Я не уверена в том, что вы действительно поняли то, что я хочу сказать». Я ответила: «А что, внушительная перспектива». И после этого Айн Рэнд прислала мне все свои книги и велела читать. Тонко сработано.
В то время за мной ухаживал врач-шотландец, и мы вчетвером — я с Эндрю, Айн и Фрэнк — планировали отобедать в вип-зале «Плейбой-клуба», очаровательном, по правде сказать, месте.
Я сказала ей: «Вы понимаете, что мы устроили себе двойное свидание?» Она только расхохоталась. С ней действительно было весело.
За обедом включается мой пейджер; приехали какие-то немецкие журналисты, и им нужен гид. Айн Рэнд смотрит на меня и говорит: «О’кей». Я провожаю ее вниз к журналистам. Они, конечно, никогда не встречались со мной, и она говорит им: «Привет, я — Таня Гроссинджер, позвольте мне показать вам клуб. Знаете ли вы, что Хью Хефнер[222] спит со всеми зайками?»
Я пришла в полный ужас, то есть люди уже смотрели на нее, задавая себе вопрос: «Неужели эта самая особа и ведает общественными связями
Так она выступала минут десять, и они делали заметки и снимали на телекамеру. Шутка уже превращалась в настоящую неприятность. Так что, наконец, она заходится смехом и объявляет: «Простите меня, на самом деле я не Таня Гроссинджер. Ею является та самая женщина, которая стоит за мной и вот-вот упадет в обморок». Тут я представилась и сказала: «А теперь позвольте мне представить даму, только что познакомившую вас с клубом». Она сказала: «Не смей». И я ответила: «Вот еще. Леди и джентльмены, перед вами Айн Рэнд». В итоге они взяли у нее короткое интервью, и мы пригласили их присоединиться к нам за столиком. Это было великолепно.
Они с моим кавалером мирно обедали, понимая, чем все это закончится, и не желая принимать участия в фарсе. Однако я хотела подчеркнуть, что Айн была наделена воистину убийственным чувством юмора. Она была восхитительной личностью, но все, кто писал о ней, выставляли ее очень трезвой особой — я стала ее поклонницей в личном, но не философском плане — и никто и никогда не заметил то чувство юмора, каким она обладала. И я ценю это воспоминание, потому что никогда не слышала, чтобы кто-то характеризовал ее иначе, чем жесткой и строгой леди.
