Более всего я запомнила ее реакцию на полет корабля «Аполлон-11», чрезвычайно положительную — для Айн этот полет представлял собой действительно великое событие. Ее восхищало все, вид корабля на стартовой площадке, старт его в космос. Запуск привел ее в восторг. Это была ее вселенная, однако, учитывая все события и состояние культуры, я не часто видела ее реакцию на положительные события, так как они случались очень редко[278].
Я хочу подчеркнуть, что общение с ней далеко не всегда выливалось в серьезную философскую дискуссию. Хотя идейно-философская сторона жизни была наиболее важна Айн, жизнь свою она проводила отнюдь не только сидя в гостиной и рассуждая на философские темы.
Да, конечно. Я достаточно долго обсуждала с ней свои личные проблемы, как делали и другие люди. Она называла эти разговоры психоэпистемологией или психологией. Упор она делала на том, чтобы заставить тебя назвать те базовые предпосылки, которыми ты пользуешься, не подозревая об этом. Ее занимало представление о том, что подсознание вмещает конфликты, идеи и предпосылки, которые можно вывести в сознание — поскольку ее вообще интересовали разум и мышление.
Личные взаимоотношения, сложности в общении с людьми, трудности, возникавшие на работе. Хочу сразу прояснить одну вещь, которую она сама в то время говорила открыто и ясно: то, что она не психолог, и что психология как наука еще не открыта и не разработана. В этих личных беседах она выступала не как знаток психологии. У нее были собственные соображения относительно так называемой психоэпистемологии, которая повествует о том, как работает ум, и о тех подсознательных идеях, которыми вы располагаете. Она считала, что вы должны пробиться к своим подсознательным идеям, о которых не имеете представления.
Она держалась очень серьезно. Как и во всех прочих интеллектуальных дискуссиях. Не допускала никаких нравственных суждений, потому что все это только психология; речь идет о подсознательном, и поэтому находящемся вне вашей власти. Она очень серьезно воспринимала эту точку зрения. Ее метод заключался в интеллектуальной дискуссии.
Нет, она не рассказывала о себе. И я была крайне удивлена, когда вышла книга ее переписки, так как узнала из нее много такого, о чем даже не слышала. И во многом виню в этом себя, так как по какой-то причине, скорее всего из страха, не часто задавала ей личные вопросы. Теперь я бы нашла, что спросить у нее, спросить о таких вещах, которые даже не могли прийти в голову такой юной девушке, какой я была тогда.
Нет, я чувствовала себя в ее обществе очень спокойно и уверенно, наверно, более уверенно, чем в чьем-нибудь другом, кроме Леонарда, обществе. Однако я понимала, что в интеллектуальном плане нахожусь рядом с гением. У меня не было опыта общения на подобном уровне, и я не знала, как правильно себя вести, и оттого боялась. Боялась, что рассержу ее и даже не замечу этого.
Давала, но не практического плана. Она придерживалась интеллектуального подхода. Ничего вроде: «Если у тебя возникла романтическая проблема, встречайся с ним три раза в неделю и однажды занимайся сексом». Нет, уровень был совсем другой: пойми, в чем именно заключается суть конфликта. И если ты сумеешь это понять, то поступишь правильно.
Действительно, так. И я не знаю, почему. Все они находились на более высокой «интеллектуальной» плоскости. До более простых вопросов, которые можно задать людям, просто не доходило. Думаю, что так получилось в основном потому, что люди боялись ее, a сама она не любила говорить на личные темы.
О ее родных — да. Она сама заговаривала на эту тему, но украдкой, так как родственники были советскими. Она не хотела, например, чтобы люди знали, как у них сейчас дела или как развивается сейчас контакт с ее сестрой Норой.
